Часовой на крепостной стене замахал руками, стараясь привлечь к себе внимание. Вулф заметил это и повернулся к брату:

— Отведи ее!

Дракон сделал еле заметное движение.

— На сей раз тебе придется рвать и метать в одиночку, — сказал муж Кимбре. — У меня нет времени гасить твой гнев.

И пошел прочь.

При виде разбухавшей на пальце капельки крови Кимбра нахмурилась. Казалось, ранка возникла ни с того ни с сего. Должно быть, она уколола палец, но не заметила этого: что такое боль от иглы по сравнению с душевной болью?

Кимбра опустила на колени мужскую рубаху из тонкой голубой шерсти, которую начала шить в первый день заточения, и тупо уставилась в стену. Возможно, что сейчас снаружи был безоблачный день. Впрочем, она была не уверена. Точно так же она не могла сказать, какими были два предыдущих дня, но точно не дождливыми, иначе был бы слышен стук капель по захлопнутым ставням.

Конечно, они не были сплошными, и в щели пробивалось достаточно дневного света, но чтобы шить, приходилось зажигать светильники — те самые, на загнанных прямо в пол стержнях. Из-за них в замкнутом помещении царила духота, да и тепла к вечеру скапливалось больше, чем если бы в окна весь день светило солнце. Тишина стояла такая, что из травы под окнами явственно доносилось гудение пчел.

Вошла Брита с подносом, и с ней в полутемное помещение ворвался свет дня, такой яркий, что Кимбре пришлось зажмуриться. Тем не менее она заметила, что у двери по-прежнему стоит охранник.

Ирландка поставила поднос и оглядела госпожу. В ее глазах была тревога.

— В этот раз я принесла лепешки с кардамоном, — сказала она, изображая непринужденную улыбку. — Это ведь ваши любимые, правда, леди? А что скажете о цыпленке с розмарином?

Кимбра равнодушно повела плечами. Она совсем забыла, что такое аппетит. Подносы уносились почти такими же полными, какими прибывали в ее камеру одиночного заключения. Неудивительно, что Брита начинала тревожиться.

— Если все это вам не по вкусу, я принесу другое. Как насчет гусиной печенки с луком и ломтя свежего хлеба?

Кимбра содрогнулась. Она сама не знала, чего хочет, и ничуть этому не удивлялась.

— Я не голодна. Брита. Лучше расскажи, как проходит празднество.

— У этих ярлов вместо животов бездонные бочки! Вы поступили мудро, когда заготовили столько провизии. Этого-то, боюсь, не хватит! А когда они перестают жевать, то начинают заливать в глотку спиртное.

— Им аппетита не занимать, — вздохнула Кимбра. — Неудивительно, ведь охота бывает каждый день и начинается еще затемно. Даже я знаю, когда они выезжают, потому что от конского топота трясутся стены.

— Они не могут жить без этого, и это истинное благо для тех, кто готовит и убирает. Почти каждый ярл садится в седло в тяжком похмелье, но это и к лучшему: когда они на полном скаку валятся с лошадей, то остаются целы и невредимы.

— Не то что в драках, — сухо заметила Кимбра. — Как поживает тот, которого вчера пырнули ножом?

Кимбра узнала о случившейся поножовщине за завтраком. Пока это был единственный случай, и поговаривали, что празднество проходит на редкость мирно.

— Ульрих думает, что рана не опасна. Но ваша мазь пришлась кстати.

Кимбра отложила шитье и поднялась. Шея и плечи ныли от долгих часов в одной и той же позе.

— Другие новости есть? — вяло осведомилась она.