Он не сводил взгляда с рисунка. Констанс изобразила то, что должно было стать детской для его сына. После аварии, стоившей Анджеле жизни, ребенок был извлечен из тела матери мертвым. Аксель ощутил во рту едкий вкус желчи.

Пару секунд спустя Майя стояла перед ним. Он не слышал, как она вошла. Поверх купленного им легкого свободного платья на ней был теплый свитер. В самом деле, вечер выдался холодным. Аксель подумал, что стоило бы включить отопление. Сам он никогда не мерз, но эта хрупкая женщина, конечно же, продрогла до костей.

Ну вот, опять начинается! Она не ребенок, вполне способна сама о себе позаботиться. Ему хватает забот с разбросанной детской обувью! Мыском ботинка Аксель вытолкнул из-под дивана шлепанец.

– У вашей дочери повышенный интерес к детским комнатам. Почему – я поняла лишь отчасти, ее комментарии были весьма лаконичны. Я думала, вам захочется объясниться в первую очередь с ней, а уж потом...

– Какие еще комментарии? – грубо перебил Аксель, бросил рисунок на стол и нацелился на сандалию в углу.

Майя медлила, как если бы не могла подобрать нужных слов. Выпихнув сандалию, Аксель указал на диван:

– Сядьте!

Майя села, переплела руки на коленях и начала нервно поигрывать большими пальцами. Она упорно избегала его взгляда. Раздраженный возглас заставил ее вздохнуть.

– Я не желаю быть втянутой в чужие семейные проблемы.

– Неужели? – спросил Аксель со злобой. Он не мог сейчас владеть собой и до тех пор пинал сандалию, пока та не приземлилась вверх подошвой.

– Я хочу все знать! Будет кстати рассказать друг другу историю своей жизни!

– – Не получится, – серьезно ответила Майя. – Я по натуре не драматическая актриса. – Она кивнула на мятый рисунок на столе: – По словам Констанс, она изобразила не куклу, а настоящего младенца. Того, который мог бы родиться у ее мамы.

Аксель пошатнулся и рухнул на колени. Удар был так силен, словно ему выстрелили прямо в лицо. На этот раз боль взорвалась позади глаз, в висках и затылке. Он был не в силах справиться с ней. Все, что он мог, – это сделать вид, что наклонился в поисках обуви.

– Я думал, она забыла...– пробормотал он. – Сразу после похорон детская была полностью обставлена заново, переделана в комнату для гостей. Так было проще всего.

– Ничего странного, что дочь перестала с вами разговаривать.

Выпрямляясь, Аксель ударился головой и устремил на Майю обвиняющий взгляд, словно это было ее рук дело. Лицо ее осталось невозмутимым. Это привело его в себя, и он швырнул кожаный башмак в общую кучу.

– Констанс берет пример с вас, – безжалостно продолжала Майя. – Если взрослый не откровенничает, что остается делать ребенку?

Поежившись, Аксель возобновил блуждания по комнате.

– В ту пору она была слишком мала, – мрачно возразил он. – Как вы представляете себе этот разговор? Разве не довольно того, что мама умерла, обязательно нужно вдаваться в детали? – Он заметил вторую сандалию и ринулся к ней. – Что я мог сказать шестилетнему ребенку? Что мы с Анджелой не ладили? Мы и ребенка завели в надежде, что это поможет нам ужиться... – Сандалия увенчала груду обуви с первого же пинка. – Но беременность все только усложнила. В то утро у нас вышла особенно бурная ссора. Должно быть, Анджела решила, что не все еще высказано, потому что, когда я уехал на работу, последовала за мной.

Слова лились сами собой, без усилия, – слова, которых он никогда еще не произносил. Изливаясь, они терзали душу, так что на глаза наворачивались слезы. Аксель напомнил себе, что настоящий мужчина не плачет, и выразил свои чувства иначе, рванув в сторону кукольный домик.