Внезапно наступила тишина. Гости закончили пес ню о Сент-Кейн. Объявили, что настала очередь жениха петь.

– Сначала невеста… потом жених. Таков древний корнуолльский обычай.

Фермор медленно подошел к музыкантам.

– Дамы и господа, – обратился он к гостям, – как я могу петь свои песенки после такого вдохновенного исполнения? Прошу меня извинить…

– Нет, нет! – закричали все. – Вы должны петь. Невеста спела. Теперь должен спеть жених.

Мелисанда понимала – он только притворяется, что не хочет петь. Все в нем фальшиво, думала она. Он хочет петь. Хочет, чтобы все восхищались его голосом. Высоко мерный себялюбец! Теперь, лучше узнав его, она поняла, что он и есть дьявол, о котором рассказывали ей Тереза и сестры из монастыря.

Фермор запел сильным мелодичным голосом, и в зале сразу стало тихо. И только Мелисанда знала, что эта песня звучит для нее.

Прелестная роза, прильни к устам любимой моей.

Жар поцелуев твоим лепесткам я подарил, не ей!

Напрасно она, гордясь красотой, от меня ускользает.

В пустыне росток без воды живой чахнет и умирает.

Под сенью стыдливости от любви прятаться вечно нельзя.

Скажи, что пленяют цветы твои, когда их видят глаза.

В дивной судьбе твоей пусть она узнает свою:

Тогда восхищает мир красота, когда отдает себя всю.

Несмотря на все, что она знала о Ферморе, Мелисанда чувствовала, что его пение завораживает ее и влечет навстречу опасностям. Он искушал ее, и она боялась поддаться соблазну.

И Мелисанда повернулась к Леону в надежде, что он поможет ей выбраться из зыбучих песков, по направлению к которым она уже сделала шаг.

В комнате для прислуги с потолка свисал рождественский венок – все слуги собирали для него листья вечно зеленых растений. Стены были украшены остролистом и омелой, по красоте ничуть не уступая большому залу.

Миссис Соади, довольная собой, сидела во главе стола. Близилась полночь; гости удалились отдыхать, и теперь слуги могли посидеть за столом. Время от времени кого-нибудь вызывали, но уже не так часто.

Миссис Соади, которая отведала не только свои любимые кушанья, но и любимые вина, говорила, что все они до конца дней не забудут это Рождество. В этот момент вошла Пег и объявила, что мамзель все еще вместе с французом, и они держатся за руки.

Миссис Соади кивнула – в таком состоянии она любила весь мир и хотела разделить свою радость с друзьями.

– Не удивлюсь, – сказала Бет, – если скоро здесь сыграют еще одну свадьбу.

– Ну, не знаю, – возразил лакей. – Этот француз ухаживает за маленьким мальчиком, а мальчик будет герцогом или кем-то еще – правда, французским. И этот мсье… если он его родственник, пусть и бедный, все же ближе к герцогам… ну, вы понимаете.

– И что с того? – немного резко спросила миссис Соади.

Лакей испортил ей настроение. Миссис Соади любила маленькую мамзель, как собственную дочь, которой у нее никогда не было, и хотела, чтобы мсье женился на Мелисанде. Ей нравились свадьбы. Вы только посмотрите, как они встретили Рождество – и все благодаря свадьбе!

– Ну, миссис Соади, – убеждал ее лакей, – вы же знаете, что эти семьи ужасно разборчивы.

– Могу вам сказать, – заявила миссис Соади, – что мамзель происходит из хорошей семьи – не хуже, чем у всяких французских мсье, – и может выйти замуж за любого герцога… по крайней мере, за французского уж точно.

Мистер Микер насторожился. Он бросил на миссис Соади предостерегающий взгляд. Одно дело – поделиться важной тайной с ним, возглавляющим мужскую прислугу, но разве можно доверить ее болтливым служанкам и горничным? Нет, миссис Соади на такое не способна, разве что под воздействием праздничного угощения и хорошего вина.