Сегодня Сатико поняла, что должна не откладывая сообщить обо всех в Токио. Собственно говоря, она и приехала домой для того, чтобы написать письмо Цуруко, но заставить себя сразу же приняться за дело не могла. Ей предстояло многое объяснить сестре, начиная с того, как развивались события после «изгнания» Таэко из дома, и кончая тем, почему, узнав о её болезни, они с Юкико сочли необходимым взять на себя заботы о ней, — и Сатико понимала, что кое в чем ей придётся слукавить.

Лишь после обеда она наконец нашла в себе силы подняться в свою комнату и сесть за письмо. Обладая изящным почерком и живым слогом, Сатико не считала писание писем занятием обременительным. В отличие от Цуруко, ей не нужны были черновики. Её кисть легко и уверенно скользила по бумаге, оставляя на ней крупную вязь красиво и отчётливо выписанных знаков. Сегодняшнее письмо, однако, далось Сатико ценою больших усилий ей пришлось по нескольку раз переписывать отдельные страницы, прежде чем письмо приобрело следующий вид.

Дорогая Цуруко!

Извини, что пишу тебе не так часто, как хотелось бы. У нас уже весна, самое чудесное время года в здешних краях. Над горами Рокко стелется дымка, и вокруг такая благодать, что трудно усидеть дома. Как вы поживаете, здоровы ли?

Мне очень жаль тебя огорчать, но я вынуждена сообщить тебе неприятную новость. Кой-сан тяжело больна, у неё амёбная дизентерия, и положение очень серьёзное.

Как я уже писала тебе, мы выполнили ваше требование, предложив Кой-сан покинуть наш дом и запретив ей когда-либо появляться у нас вновь. Мне кажется, я писала тебе и о том, что, вопреки нашим опасениям, она не отправилась жить к Кэй-тяну, а наняла себе квартиру в районе Мотоямамура. С тех пор связь между нами прекратилась.

Я не делала попыток что-либо узнать о Кой-сан (хотя меня и беспокоило, какой образ жизни она ведёт), она же никаких вестей о себе не подавала. О-Хару, правда, несколько раз наведалась к ней, и с её слов я узнала, что Кой-сан по-прежнему живёт одна в своей квартире, хотя время от времени встречается с Окубатой, но на ночь всегда возвращается к себе.

Эти известия меня несколько успокоили.

Но вот в конце прошлого месяца Окубата позвонил О-Хару и сообщил ей о болезни Кой-сан. К несчастью, она заболела в его доме, и ей было так плохо, что перевозить её куда-либо было невозможно. Поначалу мы не придали её болезни особого значения, вскоре, однако, у Кой-сан появились признаки дизентерии. В этих обстоятельствах нужно было что-то предпринимать, но сразу забрать её от Окубаты я не решилась, ведь мы порвали с ней всяческие отношения.

О-Хару между тем был на грани паники. От неё мы узнали, что у Кой-сан одна из наиболее опасных форм дизентерии, что Окубата пригласил к ней врача, который не вызывает доверия, что лечат её неправильно, что у неё держится сильный жар, что она испытывает невероятные мучения, что, наконец, она совершенно ослабела и изменилась до неузнаваемости. Но я по-прежнему бездействовала. Юкико же, не спрашивая у меня разрешения, отправилась в Нисиномию ухаживать за Кой-сан, и в конечном итоге я тоже пыла вынуждена её навестить.

Вид Кой-сан произвёл на меня удручающее впечатление. Но этого мало: доктор высказал предположение, что попутно с дизентерией у Кой-сан развивается абсцесс печени — болезнь, чреватая смертельным исходом, — и посоветовал нам пригласить консультанта из клиники при Осакском университете. Увидев меня, Кой-сан расплакалась и стала умолять увезти её оттуда. Я невольно подумала, что Кой-сан не хочет умирать в доме Окубаты.