|
Я только твердил себе: «Я должен стать монахом». Когда меня заставляли прогуливаться по монастырскому саду или, напротив, пеняли мне за то, что я позволяю себе слишком много гулять в неположенные часы, я в ответ только повторял: «Я должен стать монахом». Надо, однако, сказать, что наставники мои оказывали мне большое снисхождение. Сын, старший сын герцога де Монсады, принимающий монашество, — это ли не великая победа экс-иезуитов? И они не упускали случая использовать мое обращение в своих интересах. Они спрашивали меня, какие книги мне хотелось бы прочесть. «Какие вам угодно», — отвечал я. Они видели, что я люблю цветы, и комната моя украсилась фарфоровыми вазами с изысканнейшими букетами, которые обновлялись каждый день. Я любил музыку — они узнали об этом, когда я стал принимать участие в их хоре, а это вышло как-то само собою. У меня был хороший голос: владевшая мною глубокая грусть придавала моему пению большую выразительность, и эти люди, никогда не упускавшие случая возвеличить себя или обмануть свои жертвы, уверяли меня, что я пою вдохновенно.
На все эти проявления их снисходительности я отвечал неблагодарностью, чувством, которое, вообще-то говоря, мне совершенно чуждо. Я никогда не читал принесенных ими книг, и пренебрегал цветами, которыми они наполняли мою келью, и если изредка и прикасался к маленькому органу, который они поставили ко мне, то лишь для тоге, чтобы извлекать из него низкие и печальные звуки. Тем, кто настоятельно требовал, чтобы я развивал мои способности к живописи и музыке, я отвечал все так же бесстрастно: — Я должен стать монахом. — Но послушай, брат мой, ведь любовь к цветам, к музыке, ко всему, что может быть посвящено господу, достойна внимания человека, — ты злоупотребляешь снисходительностью к тебе настоятеля. — Возможно. — Ты должен восславить господа нашего, возблагодарить его за его творения, способные радовать взор. — В келье в это время было много красных гвоздик и роз. — Ты должен воздавать ему хвалу за тот талант, который он тебе даровал: голос твой — самый богатый и сильный из всех, что слышны в нашем хоре. — Я в этом не сомневаюсь. — Брат мой, ты отвечаешь не подумав. — Я говорю то, что чувствую, но не надо обращать на это внимания. — Хочешь, погуляем по саду? — Пожалуйста. — А может быть, ты хотел бы повидаться с настоятелем и услышать от него слова утешения? — Пожалуйста. — Но откуда у тебя это безразличие ко всему? Неужели ты одинаково равнодушен и к аромату цветов, и к ободряющим словам настоятеля? — Выходит, что да. — Но почему? — Потому что я должен стать монахом. — Брат мой, неужели ты так и будешь повторять все ту же фразу, в которой нет никакого смысла: она ведь свидетельствует лишь о том, что ты совсем отупел или просто бредишь? — Ну так и считай, что я отупел, что я брежу, все, что твоей душе угодно, — ты знаешь, я должен стать монахом. Услыхав эти слова, которые я произнес отнюдь не нараспев , как то принято в монастыре, а совсем иным тоном, в разговор вмешался еще один и спросил меня, что это я возвещаю так громко. — Я только хочу сказать, — ответил я, — что я должен стать монахом. — Благодари бога, что с тобой не случилось ничего худшего, — ответил тот, кто мне задал этот вопрос, — упорство твое давно уже, верно, надоело и настоятелю и всей братии, благодари бога, что не случилось худшего. При этих словах я почувствовал, что страсти снова вскипели во мне. — Худшего ! — вскричал я, — а чего мне еще бояться? Разве я не должен стать монахом? Начиная с этого вечера (не помню уже, когда именно это было) свободу мою ограничили; мне больше не разрешали гулять, разговаривать с другими воспитанниками или послушниками; в трапезной для меня накрыли отдельный стол, причем места справа и слева от меня оставались незанятыми. |
