– Ты надолго, Василий Андреевич?

– Сына проведаю – и поедем!

– Хорошо, дарагой! Уж не задерживайся.

– Андреич, водички принесешь? – сидевший в кузове дюжий санитар Жора Алешин выскочил из кабины и протянул Старостину два армейских котелка и фляжку.

– Принесу, если только ее не отключили.

Старостин подхватил посуду и вбежал в подъезд, тем временем еще трое санитаров: Степка Калугин, Янис Асланидис и Петя Коргин – тоже выпрыгнули из кузова и стали смолить «Беломором».

Когда Василий добрался до своей «однушки», он не сразу попал ключом в замочную скважину: руки тряслись, глаза щипало от пота. Когда он наконец-то вошел в квартиру, то не сразу увидел сына. Раздался грохот, Василий нагнулся и понял, в чем дело.

Ромка сидел, сгорбившись, и с остервенением стучал по паркету молотком.

Растрепанные сальные волосы, полупустые глазки с длиннющими ресничками и, конечно же, приоткрытый рот. Ромка гримасничал, громко сопел и как будто вовсе не замечал вошедшего в комнату отца. В нос ударил привычный запах несвежего тела.

– Отдай молоток! – Старостин протянул руку, но Ромка снова начал стучать.

Только сейчас Василий понял, что мальчик стучит не по паркету. На полу перед сыном лежала вдребезги разбитая рамка с фотографией жены.

– Что ты?.. Сейчас же отдай молоток!

– Н-н-не отдам! – Ромка снова ударил по рамке и скорчил рожицу отцу.

Стараясь говорить спокойно, мужчина спросил:

– Зачем ты сломал рамку?

– Я н-н-не ломаю рамку!

– А что же ты делаешь?

– Бью!

– Кого?

– Е-е-ее!

– А зачем?

– П-п-потому что он-н-на н-н-нас бросила!

– Ты ошибаешься, сынок. Она нас не бросала!

– Н-н-но она же у-у-ушла…

– Нет, она улетела. Улетела на небо и сейчас, очевидно, очень сильно расстраивается из-за того, что ты так поступил с ее портретом.

– Н-н-ну и пусть!

Василий положил руку на молоток и с силой потянул его на себя. Ромка тут же обмяк и заплакал.

Василий убрал молоток, сходил за веником и совком и аккуратно сгреб на него осколки стекла.

– Хочешь макарон?

Ромка шмыгнул носом и утер нос рукавом. Василий помог сыну встать, и они вошли в кухню.

Спустя пару мгновений Ромка уже жадно уплетал холодные слипшиеся макароны, запивая их холодным киселем.

Пока Ромка уничтожал макароны, Василий вернулся в комнату и поднял с пола фотографию жены.

Анна Яковлевна Старостина – мать Ромки и его однокурсница по мединституту – в декабре тридцать девятого умерла от тяжелой формы пневмонии. Тогда Ромке только-только исполнилось пять. Уже тогда мальчик имел отклонения в психике, а после смерти матери к прочим недугам добавилось еще и заикание.

От грустных воспоминаний Старостина оторвали глухие щелчки за окном. Раздалось урчание, потом что-то громыхнуло, и снова раздались глухие щелчки. Василий не сразу понял, что это пулемет. Он подбежал к окошку и ужаснулся. Их старенькая, видавшая виды «полуторка» полыхала. Возле кабины, лежа на спине с окровавленным лицом, корчился человек. Не без труда Василий узнал Отара Биджиева. Мужчина корчился от боли и громко ругался на абхазском.

Соседнюю улицу заволокло дымом.