Не было у них будущего. И все эти глубокомысленные рассуждения о том, что они-де не написали еще чего-то там, что могли бы написать, если бы не ушли из жизни так рано, вряд ли заслуживают внимания. А не заслуживают по той простой причине, что не нами в этом мире установлен порядок вещей. Не написали бы они ничего. Потому что отмерено. Свыше…

Как это ни цинично звучит, но они и не могли написать ничего более значительного, нежели то, что написали.

Впрочем, и того, что написали, достаточно, чтобы понять, что сейчас воспроизводство подобных людей приостановлено и таких людей наши женщины больше не рожают. Увы…

Других рожают. Таких — нет.

…Я забрался в горние выси. Не моего ума это дело. Богу Богово, кесарю кесарево, а кесаревой жене — кесарево сечение, а мое дело — сторона.

И как бы я ни желал добра Юрку, а залезать в запретную зону, подчеркну — в случае с Юрком — мне не стоило.

Из всего этого вовсе не следует, что пафос настоящих строк состоит в том, что из пункта А в пункт Б отправился литерный поезд без машиниста. Поезд все равно прибудет когда-нибудь в пункт Б.

Хотим мы того или — нет.

Только в поезде этом не будет пассажиров…

Не правда ли, весьма глубокомысленный пассаж? Красиво и непонятно…

Глава 17

Я начинаю понемногу освобождаться от мыслей о Дине. Но как же бедна жизнь без любовных переживаний! Нежные чувства способны довести нас до отчаяния, до исступления, но когда их нет… В сердце, в ощущениях возникает пустота, которую замечают — спустя время — оставшиеся без душевной подпоры мозги.

Меня "заедает анализ"…

Сейчас я живу воспоминаниями. Они, как старые игральные карты, положенные — по причине износа — в дальний ящик стола. Они покрыты пылью времени и забвения.

Иногда я достаю их, сдуваю пыль и — ради минутной победы над скукой — раскладываю старушечий пасьянс.

Повторяю, я живу воспоминаниями. Если воспоминания осторожно дозировать, они восполняют, — к сожалению, в недостаточной степени, — отсутствие реальной жизни.

Пусть мир бушует за окном, нам и за закрытыми окнами неплохо. Тем более, что я опять весь погрузился (слово-то какое поганое! — напоминает школьный урок физики) в работу.

Неожиданно моя рука обрела прямо-таки воздушную легкость, иногда мне кажется, что она пишет независимо от моего разума. Я только угадываю ее движения — отнюдь не управляю.

Посмотрим, что из этого выйдет…

Может, я, и вправду, гений?

А кто это определит? Толпа, которую мы с натяжкой называем народом?

Критика? Господи, да когда она говорила правду…

Скорее всего, я сам себе высший судья, благосклонный прокурор и изворотливый адвокат. Кто как не я способен по достоинству оценить мои картины? Я выстрадал право называть свои картины либо гениальными, либо говенными.

По количеству мыслей, которые бушуют на беспредельных просторах моего сознания, я в последнее время сравнялся с рекордсменами по этой части — малярами.

И мне становится страшно за маляров.

Неужели можно жить с такой жутчайшей пропастью мыслей?..

И при этом еще не забывать о своей основной деятельности — покраске заборов?..

…Наконец я добрался до желтеньких листочков, изъятых у горбуна.