Он хорошо знал, что творится в душе десятилетнего мальчика, когда ему в след пускают "жида". Мне кажется, он всю жизнь нес в себе это оскорбление. Это было то тайное, чем он не делился ни с кем.

Только однажды он проговорился. Мы к этому моменту уже порядком нарезались, и он, наваливаясь на меня своим тщедушным телом, исступленно орал: — "Как я вас всех ненавижу!"

Он был чистым продуктом эпохи застоя. В его представлении честным можно было быть лишь тогда, когда молчишь.

Удивительно, но Шварц, стопроцентный еврей, никогда не заговаривал об отъезде в Израиль. Когда об этом с ним заговаривал кто-то другой, он морщился: "Зачем? Что я там не видел? Там же столько евреев! Не протолкнешься!"

Шварц шел по жизни в мягких сапожках конформиста, чувствуя себя всегда удобно и легко, будто жил он не в бушующем море абсурда, а в точном мире математики, где каждая формула выверена и доказана тысячами высоколобых ученых.

Ему было безразлично, какая политическая погода стоит на дворе. Он доил любой режим. Доил как корову. Хорошие удои давала корова в родовых пятнах капитализма. Но до этого у него и красная коммунистическая корова доилась совсем не дурно.

Для него раз и навсегда определилась только одна непреложная истина. Она состояла в том, что Симеон Шварц существует в мире в единственном числе и что ему при любых обстоятельствах должно быть хорошо.

Все остальное имело право на существование как довесок к его представлению о собственном величии и только потому, что оно могло обеспечивать ему покой и благополучие.

И, что интересно, все — даже умная Майя — считали его гением. И, — несмотря на признание и богатство, — гением недооцененным и до конца не понятым. А потому все жалели несчастного, страдающего художника. Как они это делали, я уже сказал.

А уж его репутация порядочного человека просто не подлежала сомнению…

…Насладившись ремеслом Симеона Шварца, мы с Диной отправились в "Метрополь".

Манеж настроил меня на критиканский лад. Сам я там никогда не выставлялся и потому таил в глубине души обиду и зависть, чернее которой может быть только сажа.

С отвращением потягивая лечебную минеральную воду, я изложил Дине свой взгляд на современное искусство.

Моя пылкая, желчная речь, полная едкого сарказма и щедро уснащенная выражениями, вроде: "эффект холодной гармонии цветов", "виртуозный шедевр взаимопроникновения в смердящий мир безвкусицы", "упадок мировой культуры и лживость псевдоценностей", — не произвела на Дину никакого впечатления.

Хотя она старательно делала вид, что внимательно меня слушает.

Наконец мне все это надоело, и я решительно заказал себе водки.

После обеда мы заглянули в дворик старого МГУ. Я знал, что этот дворик с давних пор прозван студентами психодромом. Удивительно симпатичное местечко. Я не раз замечал, что именно там у меня замечательно прочищались мозги. Стоит немного посидеть…

Устроились на скамейке.

Ресторанная отбивная приятно грела желудок, а двести граммов водки — душу.

Я с удовольствием закурил, намереваясь продолжить приятный разговор, сокрушая пресловутые ценности с Симеоном Шварцем в придачу. Но Дина опередила меня:

"Во все времена были такие, как ты", — вздохнула она. Я недовольно скосил на нее глаза. Она поспешила меня успокоить:

"И такие, как Шварц, тоже…"

"Что ты хочешь этим сказать?"

"Надломленность.