— Зачем ты прикидывалась дурой? Тогда, в тот вечер, когда рокотала, как иерихонская труба?

…Я расплатился, и мы, обогнув собор, вышли на набережную. Быстро темнело. Мимо дворцов дожей, мимо старинной тюрьмы, мимо отелей, по горбящимся, изнывающим от векового напряжения, мостикам, перекинутым через издыхающие при впадении в залив каналы, мы подошли к причалу. Я купил два билета на пароходик, не спросив, куда он направляется и когда вернется назад. И вернется ли вообще…

Прогулочный кораблик, как морская рабочая лошадка, ярко светя перед собой прожектором, не торопясь, пересек залив, вошел в широкий канал и, грохоча древним дизелем, упрямо и уверенно двинулся по нему навстречу сгущающейся темноте.

Мы с Диной стояли на палубе, ближе к носу кораблика, прижавшись друг к другу, как молодые влюбленные. Пьянящий запах свежескошенной травы долетал до нас с близких берегов, напоминая о детстве, когда отец на даче резал привезенный из города арбуз…

Свежий, почти холодный ветер, пронизывал нас насквозь и заставлял прижиматься друг к другу все тесней и тесней. Нас окружала тьма. Прохладный арбузный запах травы пьянил…

Я поцеловал Дину в теплую голову, ощутив на губах медовый вкус ее волос…

"Единственная река, которая течет против Леты, река воспоминаний". Довлатов.

Неужели, чтобы почувствовать — пусть на мгновение — вкус к жизни, надо всего лишь взять билет в оба конца?

…Мы вернулись в Венецию уже ночью.

…Воздух этого волшебного города заражен ядом романтической любви. Попадаешь в Венецию — и ты пропал. Здесь ты не можешь не влюбиться. И не важно, что твоя первая любовь осталась в далеком прошлом, а сам ты телом похож на поставленную стоймя раскладушку, на которую надеты брюки, рубашка и туфли.

Я подозревал, что, покинув Венецию, расстанусь и с тем чувством, которое начал испытывать к Дине.

Мне не хотелось торопить события. Но в Венеции надо либо жить, либо — уезжать после двух-трех дней, чтобы город не наскучил тебе, а остался в памяти как светлое, сентиментальное воспоминание.

Эти два-три дня прошли, и я стал тяготиться Венецией. Я не хотел быть вечным туристом, навсегда прикованным к древним камням, дворцам дожей и каналам с беспрестанно снующими по ним гондолами. Надо было уезжать. Но куда? Разве везде не одно и то же?..

Меня приводила в трепет мысль, что завтра я проснусь и не буду знать, чем занять себя до вечера, когда можно будет хотя бы напиться.

Я смотрел на Дину, заглядывал в ее зеленые глаза, в которых уже не было прежнего блеска, и понимал, что и она погружается в сходное настроение.

Иногда Дина уходила гулять одна. Я валялся на диване и пустыми глазами смотрел телевизор.

… Мы сидели в маленьком открытом ресторанчике на набережной у Большого канала и пили шампанское.

— Тебе не кажется, что мы знакомы много лет? — спросил я.

— Не знаю… — рассеянно ответила она, рассматривая разложенный на столе план города с историческими достопримечательностями. — Мы еще не были в музее Дворца дожей и галерее Академии. Пойдем завтра?..

Я повертел сигарету в пальцах и, сдерживая раздражение, отчеканил:

— Я не могу, как те туристы, которые превратили увлекательные путешествия в профессию и исколесили на старости лет полмира, бегать по музеям и фотографироваться возле каждого вытесанного из мрамора древнего грека, любуясь его сифилитическим носом и отбитыми еще до нашей эры яйцами…

— Ого! Сколько сарказма… — Дина кротко улыбнулась.