— Что ты хочешь этим сказать? — напрягся Алекс. — Моя фамилия, может быть, тоже… не Сидоров. И не Пархоменко. Ты намекаешь на то, что этот Цвибельфович еврей?

— А чего тут намекать? — возвысил голос Юрок. — Цвибельфович он и есть Цвибельфович. А ты-то что разволновался? Ты ведь немец — Энгельгардт…

— Был бы немцем, кабы мой дедушка не был Самуилом Исааковичем. Самуилом Исааковичем Энгельгардтом.

— Боже правый! — всплеснул руками Юрок. — Кто ж его, сердешного, обозвал-то так?

— Кто, кто… Прадедушка, Исаак Шмулевич, и обозвал, кто ж еще…

— Да, трудно стать немцем при таких предках, — смерив Алекса с ног до головы, признал Юрок. Потом, помолчав, с надеждой: — А мама у тебя?..

— Что, мама?..

— Русская?..

— Почему русская? Нет, мама не русская…

— Что, тоже… Энгельгардт? — Юрок сочувственно сморщил лицо.

— В общем, да… Она у меня… она у меня Шнеерсон. Сара Израилевна Шнеерсон. А что?

— А я и не знал… Ты никогда не говорил…

— А чего говорить — ты никогда и не спрашивал…

— А чего спрашивать?

— Вот и я говорю… Дедушка Энгельгардт, мама Шнеерсон…

— Слышал уже… А почему тогда… почему у тебя рожа такая… православная?

— С волками жить — по-волчьи выть. Ты же знаешь, у нас не только евреи стали похожи на русских, но даже татарина нынче от русского не отличить… Захожу я тут в Сандуны…

— Да… а русского — от татарина, мы все так перемешались, — задумчиво перебил Юрок, потом, вдруг разозлившись, набросился на Алекса: — Болтун проклятый! Слова не дашь сказать! Все о евреях да о евреях!.. Не перебивай меня! А то я так никогда не закончу про свои болячки! Так вот, я у него, у этого долбаного Цвибельфовича, жалобным, как полагается, голосом спрашиваю: "Доктор, скажите, у меня сердце хорошее? Здоровое?" "Сердце-то? — переспрашивает Цвибельфович рассеянно. — А что? Сердце хорошее, — отвечает. И голос у него такой солидный, правильный. И после паузы добавляет: — только очень больное". И как заржет, собака! Это у него шутки такие! Разве напрасно я потратил столько сил и здоровья, излечившись от всяких геморроев, лишая, пяти трипперов и самой белой на свете горячки, чтобы в великолепной форме, при отличном функционировании всех органов отправиться к праотцам?! В общем, у меня, братцы, после этого Цвибельфовича уже три дня как сердце болит. И ничто меня не радует… Знаете, бывает, моешь посуду после гостей. И попадается тебе особенно грязная тарелка. Сальная такая, воняет килькой и окурком. Ты ее трешь, трешь. Щеткой. С мылом. А она все никак. Все равно сальная. И воняет. Ты продолжаешь ее тереть с упорством человека, решающего вопрос жизни или смерти. Наконец, тарелка сияет как новая. И в этот момент она выскальзывает из рук, падает на пол и разбивается к чертовой матери…

— Загадками изволите говорить, господин хороший… Не понимаю, причем здесь тарелка?

— Сейчас поймешь. Когда я хорошенько отремонтировал себя, вылечился от всех своих трипперов и лишая, когда я стал сиять, как та тарелка, когда я полностью наладил механизм органона, этот мудак Цвибельфович пугает меня инфарктом миокарда, и я, оказывается, могу отбросить копыта хоть завтра…

— Умей радоваться мелочам, — посоветовал Алекс, — это врачует душу.