Шварц замолкает.

— Ну?.. Я-то здесь причем? — спрашиваю.

— Сегодня я узнаю…

— От добрых людей?..

— Если бы! От этих сволочей устроителей!.. Они неожиданно все поменяли! Какое коварство! Вместо меня там теперь будет красоваться чертов Алекс со своим бабьем в кринолинах! Господи, услышь меня! — запричитал Шварц. — Покарай этого долбаного Энгельгардта и его средневековых курв с нарисованными ослиным хвостом загадочными улыбками на синюшных харях! Ты видел его картины? Эти его пресловутые женские портреты под Гейнсборо? Ты видел эти страусовые перья в сбитых мешалкой грязных волосах? А эта его хваленая манера не дописывать ни одного портрета до конца, будто у него постоянно не хватает времени. Это у него называется недосказанностью, как будто у этого козла есть, что сказать зрителю!..

— Симеон, ты мне надоел. Что тебе от меня нужно?

— Сереженька! Любимый! Поговори с этим засранцем. С Алексом… Ведь это свинство — отбивать хлеб у товарища! У меня семья! Даже две! И любовницы, наконец! И все хотят кушать! Зачем Алексу все это надо? Объясни ему, только объясни спокойно и вразумительно, моя слава — это лишь видимость успеха, ее, так сказать, лицевая сторона. А настоящая правда находится внутри. И она не видна другим. Это такая мука, все время страдать от сомнений и возможных провалов! Это ужасно, все время жить в напряжении! Я потерял на этом здоровье. Тебе ведь говорила Майка, что я был при смерти? У меня бессонница! Ты скажешь, деньги? — Шварц деревянно засмеялся. — Господи, да те гроши, которые мне перепадали, я с радостью и в знак уважения положу все, до последней копейки, к ногам этого прохвоста. Пусть подавится, подлый интриган… Скажи ему, что видимость успеха, которая у меня есть, ничего кроме горя ему не принесет. Уж я-то знаю. Отговори его. Он же благородный человек, этот гаденыш, он поймет, если ты ему все правильно объяснишь. Ты умеешь с ним разговаривать! Я верю в тебя, мой старый, добрый друг! Объясни ему, как это невыносимо трудно, все время быть на виду, когда тебя везде все узнают! Ни минуты покоя. Он взвалит на себя непосильное бремя, от которого будет потом ужасно страдать. Он же разумный человек. И талантливый! Ну, еще бы, Алекс, кто ж его не знает! Это такая возвышенная душа! Он всегда был честным и порядочным человеком, далеким от грязи и сплетен. Вразуми его, пусть он, подлая тварь, держится от меня подальше, не то я переломаю ему все кости! Так ему, паскуде, и скажи. Передай, что я его искренно уважаю и не советую влезать в это дерьмо. Зачем ему пачкать свои чистые, честные руки? Это же такая кухня!.. Такой балаган! Почище, чем в шоу-бизнесе. Это кошмар, поверь! Убеди этого гнусяру, этого жалкого сопливого оборванца, убраться к чертовой матери у меня с дороги и не совать свой нос в мою епархию!! Не то я натравлю на него Лигу защиты евреев! Но скажи ему, что я готов к переговорам и взаимовыгодному, уважительному сотрудничеству.

— Молодец Алекс. Давно надо было поставить тебя на место. Заслужил.

— Хорошо, — неожиданно успокаивается Шварц. — Может, ты и прав. Я не гений. Но, подумай, ведь это же антисемитизм! Отстранять в наглой, циничной форме меня от лидерства в искусстве лишь потому, что я еврей… Это убого и безнравственно! Да! И это происходит у нас, в обновленной России! Кто бы мог подумать!

— Ты уверен, что это антисемитизм?

— А что же еще? Разве ты думаешь иначе?!

— По-твоему, замена одного еврея на другого — это антисемитизм?

— Я тебя не понимаю! — раздраженно восклицает Симеон.