Ну, опять же, как любой выезжающий из страны иностранец, он обязан был пройти строгий контроль, таможенный досмотр. Или не обязан? Это в том случае, если ему уже заранее обеспечен «зеленый коридор». И тогда просматриваются два варианта. Если такого «коридора» нет, то и при себе Мустафа наверняка ничего не будет иметь, а значит, денежки уже — тю-тю. Но если «коридор», как говорят в Одессе, таки есть, тогда… что?

Слонов взял обувную колодку, внимательно оглядел, подергал пружину, приспособленную для растяжки обуви. Сработано на совесть. Потряс — дерево, оно и есть дерево, чего с него взять.

Может, иорданец разместил свои ценности на себе, любимом? А что, самое время и проверить…

Слонов поднялся со стула, укоризненно покачал головой, словно осуждая собственные мысли, вздохнул и поднял подвальный люк. Включил яркий свет, заглянул и полез по лесенке вниз. Иорданец, все в той же шерстяной шапочке, надвинутой на лицо почти до подбородка, испуганно забился в угол, хотя рядом стоял металлический, с пружинной сеткой лежак с наброшенным поверх соломенным матрасом.

— Ну что, Мустафа, понимаешь по-русски?

Иорданец отрицательно затряс головой. А Слонов вздохнул. Сдернул с его головы шапочку, отчего тот заморгал, ослепленный слишком яркой лампой. Содрал скотч со рта.

— Врешь ты, Мухранчик, — брезгливо сказал Слонов, — все ты, однако, понимаешь, чукча вонючая. А сейчас я тебя допрашивать стану. И обыск производить, ясно, аль-Салех, твою мать? Вставай!

Но тот снова испуганно затряс головой. Тогда Тимофей ухватил иорданца сзади за перемычку наручников и резким рывком оторвал от пола, отчего руки толстяка вскинулись вверх, а сам он, изогнувшись колесом, завопил от сильной боли в суставах. Но Тимофей был безжалостен. Он волоком дотащил извивающуюся и орущую тушу до лежака и швырнул пленника лицом на матрас. И пока тот, стеная и рыдая, приходил в себя, Слонов ловко отомкнул один из браслетов, перекинул короткую цепочку через железную спинку лежака и, подтянув освобожденную руку, снова замкнул на ней браслет. То же самое проделал и с ногами Мустафы, чтоб не брыкался.

Иорданец лежал теперь ничком, прикованный к спинке и раме кровати, и безостановочно, нудно стонал.

— Ну вот, — удовлетворенно заметил Тимофей, — а теперь мы займемся личным досмотром. Приходилось раньше-то?

Не дождавшись ответа, он рывком завернул пиджак иорданца на вытянутые вперед его руки. При этом на бетонный пол посыпалось все, что находилось в карманах. Но то была мелочь — ключи, монетки, пухлый бумажник с небольшим количеством валюты и российских купюр, документы, билет на самолет и прочее, не имеющее существенного значения для Тимофея. Но он все выпавшее методично собрал и сложил кучкой. Затем он снова обыскал все карманы пиджака и перешел к брюкам. Расстегнув ремень, он их просто сдернул к щиколоткам пленника, который снова истошно завопил, задергался, сопротивляясь такому хамскому с собой обращению.

Слонов пошарил в карманах брюк, кинул в общую кучу выпавший из них носовой платок, свернутые в толстую трубку доллары. Усмехнулся: ишь ты, ну прямо как гангстер какой чикагский! Но это были, конечно, не те деньги, ради которых стоило стараться.

— Слушай, Мустафа, — сделал вид, что догадался, Тимофей, — а-может, ты, как наши курьеры, перевозящие наркотики, в заднице у себя валюту прячешь, а? Давай проверим? — И он одним резким движением сорвал с пленника широченные трусы, оголив пухлые, как у жирной бабы, смуглые ягодицы.

Иорданец, прикованный к лежаку, бился большой рыхлой грудой, истошно орал, но так как лицо было утоплено в его собственном скомканном пиджаке, Слонов слышал только вопли и всхлипы.