— Вот ты все шумишь, Мустафа, — строго заговорил Слонов, — а надо слушать, что я тебе говорю. Послушаешь, поймешь и, когда согласишься со мной, спокойно улетишь в свою аль-Хашимию, или как ее у вас зовут, понятно? А не станешь слушаться, тогда… Я ж ведь личный досмотр только начинаю. А знаешь, как вашего брата проверяют? Сейчас покажу на живом примере. Смотри, парень…

Слонов спокойно снял и повесил на гвоздь, вбитый в стену, свой пиджак. Расстегнул ремень, снял брюки и повесил туда же, а потом, внимательно и ласково глядя прямо в глаза иорданцу, медленно вывалил из трусов свой могучий прибор, отчего у пленника в ужасе распахнулся рот, а черные расплывшиеся глаза, казалось, вываливались из орбит.

— Вот я и проверю сейчас, что ты там прячешь у себя в заднем проходе, согласен?

— Не-э-э-эт! — вмиг вспомнил русский язык пленник. — Не надо! Я скажу! Не надо!..

— Другой разговор, — спокойно констатировал Слонов, поправляя на себе трусы и снимая с гвоздя брюки. — Но смотри, за мной не заржавеет. И как говорит мой начальник, я тебя уделаю посильнее, чем Фауст — Гете. Усек?

Тимофей вдруг рассмеялся, вспомнив, как в аналогичном положении истошно орала под ним похотливая сучка Анька, а ведь ей-то уж подобные приемы, поди, не в новинку. Нетрудно представить, что сейчас творилось бы и с этим козлом!..

Был, конечно, соблазн совсем уж опустить этого жирного, но Тимофей правильно рассудил, что иной раз ожидание боли, страх, который испытываешь перед ней, перед унижением, куда сильнее акта даже самого безжалостного насилия. Вот и надо, чтоб он постоянно боялся и дрожал… за собственную задницу. Хотя, по правде говоря, черт их разберет, этих арабов с их пристрастиями! Может, для кого-то и кошмар, а кому-то — в кайф? Но этот перепугался явно, что и хорошо…

Пять минут спустя сосредоточенный и внимательный майор Слонов, раскрыв на столе в кухне чемоданчик с инструментами и прилагая немалые усилия, двумя разводными ключами аккуратно вывинчивал из обувной колодки тугую стальную пружину. И когда вынул ее, из полой внутренности деревяшки на разостланную газету посыпались крупные блестящие камушки, заигравшие под светом лампы причудливыми радужными искорками.

«Непонятно, на хрена ему там брильянты? — Тимофей пожал плечами. — Своих, что ль, мало?.. — И вернулся к прежней мысли: — А «коридорчик-то зелененький», значит, все-таки был! Иначе на что он мог рассчитывать? Что рентген ничего не покажет? Фигня. Ну а уж обозначить этого умельца на таможне теперь дело техники. Без проблем. Да и Мустафа пусть пока полежит тут, отдохнет, торопиться ему некуда, может, еще чего нужное вспомнит».

А интересно, кто ж на таможне-то задействован? Из тех, кто нам неизвестен? Вот же народ, каждый так и гребет под себя… Ну, это уж будет Вадим сам разбираться с ними, ему и карты в руки…

3

— А что, хлопчики мои родненькие, — сказал, поднимая пузатый бокал с коньяком, Вячеслав Иванович Грязнов, — не слишком ли часто в последнее время у нас появляются поводы для торжества?

«Хлопчики» — это он Шурочку Романову, начальницу свою бывшую, покойную уже, цитировал. Ласково это у нее всегда получалось, помнил эту пронзительную интонацию и Александр Борисович Турецкий, сидящий напротив Славки с таким же бокалом в руке. Они как появились тут, на Среднем Каретном, вдвоем, как приняли «от сияющего Лыкова, встретившего «высоких гостей», по «аперитиву» — только Вадим назвал это «оперативом», с намеком на общую профессию, — так с той минуты и не выпускали бокалов из рук.