Очень хотелось найти точку опоры. Когда рядом с ней затормозила полуторка, Катя едва держалась.

– Сергей!

Но это был не Сергей. Из кабины свесился чубатый парень с широкой белозубой улыбкой и спросил:

– Товарищ боец, подвести?

Катя переступила с ноги на ногу. Увидев, что она босиком, парень посерьёзнел:

– Э, да ты без валенок. Садись скорее! Случилось что?

– Снаряд рванул, а потом не помню, – непослушным языком сказала Катя, когда он помог ей взобраться на сиденье.

– Тебе далеко?

– Мне вон туда – вдоль по каналу, а потом свернуть в переулок.

– Сделаем! – Парень озабоченно заглянул ей в лицо. – Ты не ранена, товарищ боец? Может, сразу в госпиталь отвезти?

– Нет, давай в казарму, там разберусь.

– Ну, тебе виднее. – Он направил машину в проулок. – Но вообще-то ты правильно решила. У нас в автобате если кого из шофёров зацепит, то тоже в госпиталь не идут. Сама знаешь, некогда по койкам бока отлёживать. Если на каждую царапину внимание обращать, то баранку крутить будет некому. У нас работа боевая! Ты не смотри, что не на фронте – на Ладоге бывает почище, чем на передовой, особенно когда бомбят на бреющем, а кругом одни полыньи. Ещё опасно – трещина-выколотка. Машина туда въезжает на полном ходу, а сверху её льдиной накрывает, как крышкой гроба. Раз – и шофёр пошёл на корм рыбам. Я сам вчера в такую переделку чуть не попал, едва затормозить успел.

Голос парня доносился до Кати с неприятной резкостью, отдающейся болью в голове.

Чтобы приглушить звук, она прикрыла ухо ладонью, а потом сказала:

– Я знаю, как у вас трудно. У меня есть знакомый шофёр с Ладоги – Медянов.

– Медянов? – Парень неопределённо пожал плечом. – Не припомню такого. У нас ведь народу больше тысячи. Хотя постой. Серёга?

– Да, Сергей.

– Тогда знаю! Это Манюнин жених. Есть у нас одна такая лапочка со склада. Эх, и бедовая деваха, я тебе доложу! Глазки как сливки. На неё у нас многие ребята заглядываются, но она только к Серёге благоволит.

Катя поморщилась, и парень забеспокоился:

– Что, больно?

– Ничего, пройдёт, – изобразив спокойствие, сказала Катя. – Высади меня у того детского садика. Приехали.

Остановив машину около казармы, он заглянул Кате в лицо:

– Э, да ты, девушка, совсем белой стала. Пойдём-ка я тебя до двери провожу, а то упадёшь.

Катя и вправду упала, едва только голова коснулась подушки. Кто-то из девчат растирал ей ноги, Маша побежала за кипятком, а Маруся заботливо навалила сверху груду одеял.

Катя почувствовала, как ей на лоб легла прохладная ладонь и Марусин голос сказал:

– Врача бы надо. Похоже, у Кати жар.

Жар? Какой жар? Ей совсем не жарко, а напротив, холодно. Свернувшись в комочек, Катя спрятала голову под одеяло, забывшись между сном и явью. Ей чудилось, что она стоит на вершине старой колокольни и смотрит вниз на ледовую трассу, по которой серыми буханками хлеба тянутся фургоны и полуторки. Низко нависшее тёмное небо пузырилось белыми облаками, сыпавшими хлопья на лёд, на машины, на белые фигуры регулировщиков и на саму Катю.

Сергей вёл машину в середине колонны. Отсюда Катя видела его насквозь, словно стеклянного, и обрадовалась, что Сергей не снял подаренный крестик. Когда полуторка Сергея с размаху угодила в полынью, Катя закричала, тотчас услышав:

– Она бредит. Девочки, намочите кто-нибудь в уксусе полотенце.

От резкого запаха уксуса и полотенца на голове сон распался на части.