– Лечи свою подругу. Счастливого пути.

На обратной дороге Маша думала, что если над Катей летает ангел, то, наверное, его зовут Лера. Как звать шофёра, Маша не спросила. Прижав руки к животу, там, где у шофёра была рана, она тихо плакала и в первый раз в жизни умоляла: «Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы больше никогда, никогда не было войны».

* * *

Через Кобону в Ленинград было перевезено 360 тысяч тонн грузов, главным образом продовольствия и боеприпасов; из Ленинграда вывезли свыше полумиллиона детей, женщин, стариков, много тысяч тонн промышленного оборудования, немало медикаментов и оружия, изготовленного ленинградцами. Когда 24 апреля 1942 г. Дорога жизни прекратила свое существование, в Ленинграде имелся запас продовольствия на 55 дней.

* * *

Сергея удивила колючая проволока вдоль дороги. Натянутая ровными рядами, она создавала видимость гигантской паутины, в центре которой обязательно должен таиться железный паук с крепкими челюстями. Лампы на столбах бросали сквозь пургу тусклые пятна жёлтого света. В их свечении чудилось что-то чужое, враждебное, незнакомое.

«И когда успели натянуть заграждение?» – начавшая оформляться мысль оборвалась от вида таблички с надписью на немецком языке, прибитой на месте указателя.

Мама дорогая! Да это Шлиссельбург! Немцы!

Страшная догадка на миг парализовала мозг, обдав смертельным ужасом. Доли секунды показались вечностью, а звук мотора родной полуторки – взрывом бомбы, слышным в немецкой казарме.

Руки сами щёлкнули флажком на рычаге коробки передач, включая задний ход. Сергею стало жарко до боли в висках. С лихорадочной чёткостью мозг фиксировал любое движение вокруг: мотающиеся на ветру фонари, колючую проволоку, противотанковые надолбы, полосу бараков у горизонта. Он даже видел полёт снежинок у лобового стекла. Русский снег на захваченной противником территории. Не отрываясь от руля, он подтянул к себе винтовку, передёрнув затвор. Бой будет до последнего патрона.

Под стук сердца машина отмеряла метры до Ладожского льда.

– Господи, помоги! – Он сказал это вслух, когда напряжение достигло наивысшего предела. – Господи, помоги!

Обычно на задней передаче его машина капризничала, но тут катилась легко как по маслу. В зеркало заднего вида Сергей уже видел край берега. Ещё чуть-чуть…

И тут, вспоров тишину, по крылу мазнуло автоматной очередью. Фашистов было трое. В белых маскхалатах они вынырнули справа по курсу из-за обломка скалы, непрерывно стреляя в направлении полуторки огненными цепочками.

Затрудняя прицеливание, Сергей бросил машину вперёд, потом снова назад. Выстрелить в ответ и сразить хотя бы одного врага он не мог, между рулём и выстрелом выбирая руль. Сейчас его оружием и крепостью стали машина, руки, ноги и холодный расчёт.

Стрельба не прекращалась. Теперь фашисты выстроились в ряд, широко расставив ноги, как хозяева на своей земле. Они стреляли почти в упор, но пули счастливым образом скользили по касательной, не задевая мотор или кабину. Одна очередь раскрошила боковое стекло, но прошла мимо, впившись в доски кузова. Груз мало воспламеняющийся – ящики с тушёнкой. Повезло.

Управляя машиной, Сергей раскачивался из стороны в сторону, как маятник. В глазах мелькали столбы, провода, фигуры фашистов. Он видел, как ветер откинул капюшон с одного фрица, обнажая сверкнувшую в лунном свете каску, похожую на чёрный блестящий череп. И это тоже врезалось в память.

Когда задние колёса достигли кромки спасительного льда, он резко перебросил рычаг коробки передач и дал полный вперёд.

Фашисты дрогнули и кинулись врассыпную, а Сергея вдруг охватил какой-то отчаянный восторг от торжества своей силы и правоты.

«Давить вас надо, давить, как клопов», – подумал он, до упора вдавливая вниз педаль газа.