Она вздохнула:

– Это война.

* * *

Никогда Михаил Михайлович Гришин не питался столь сытно, как во время блокады. Прежде он вообще отличался умеренностью в еде, предпочитая здоровый образ жизни. Утром стакан кефира, в обед обязательно суп, второе и компот, на ужин гречка или пшёнка.

Сладкого Михаил Михайлович не любил, а тут как прорвало – постоянно грезились несъеденные когда-то торты, пирожные или горячие пышки в сахарной пудре. Теперь он постоянно что-то жевал, лихорадочно наедаясь впрок, хотя от полноты уже появилась одышка и над поясом брюк ощутимо навис рыхлый белый живот.

Больше всего Михаил Михайлович Гришин любил свиную тушёнку. Жирную, розовую, утопающую в банке с плотным слоем янтарного сала. Самой лучшей тушёнкой считалась трофейная немецкая в банках из прочной жести с тиснением латинских букв и цифр. На чёрном рынке три трофейные банки шли по цене одних золотых часиков.

Жаль только, что лакомиться тушёнкой приходилось редко, потому что дома постоянно крутилась соседка с девчонками. Чутьё у голодных людей, как у собак: унюхает Алевтина дурманящий запах, и пойдут расспросы: откуда да почему.

Хуже, если участковому проболтается, и придут в квартиру с обыском.

Он боялся милиции, прятался от соседки, трепетал выдать своё благосостояние перед управхозом Егором Андреевичем, но больше всего Михаил Михайлович опасался чужих взглядов. Ему казалось, что они прожигают насквозь и все, кто смотрит в его сторону, понимают: «этот гражданин хорошо ест». В любой момент в комнату могут ворваться голодные и замять, затоптать, отнять еду и совать в свои ненасытные рты, оставив его умирать в опустошённой квартире.

При мысли о смерти, у Михаила Михайловича потемнело в глазах, и он быстро сунул за щёку конфету «Коровка». Конфеты всегда лежали у него под подушкой, чтобы даже во сне касаться рукой еды. От конфетной сладости на душе стало легче. Михаил Михайлович зарылся под одеяло и накрыл голову старым халатом, чтоб не мёрзли уши, хотя в комнате было протоплено. Тепло тоже надо беречь.

Мир Гришина, и без того тесный, сейчас сузился до размеров кровати, сундука с запасами и золотых часов, которые он ежедневно пересчитывал. Их осталось двадцать пять штук, и если советские войска не прорвут блокаду и часы закончатся, то к нему придёт голод.

Поглощённый спасением собственной жизни, Михаил Михайлович стал вспоминать о Лере только тогда, когда ему приносили от неё передачу с горсткой крупы или несколькими сухарями. Пряча гостинцы в сундук, он с раздражением думал, что дочь могла бы присылать больше. Ей хорошо возле продуктовой дороги в сытости, тепле и на полном военном обеспечении, в то время как её отцу приходится выживать в нечеловеческих условиях.

Эгоистка. Вся в мать. Жены, давно вычеркнутой из жизни, Гришин предпочитал мысленно не касаться. Умерла – так умерла. Хотя в глубине души он не был в этом абсолютно уверен.

* * *

Рана долго не заживала и гноилась, поэтому Сергей вышел из госпиталя только в середине апреля, когда солнечный фронт полностью вытеснил с неба неприятельские снежные тучи. Правда, иногда в Приладожье с боями прорывалась метель, но она уже не могла переломить ситуацию, и весна уверенно наступала.

День стоял звонкий, ясный, хрусткий, как осколки сосулек у крыльца госпиталя.

Ночью корка наледи с грохотом рухнула с крыши, и раненые в их палате заворочались в койках: бомбят?

Кое-кто уже стал одеваться, но заглянувшая в дверь медсестра успокоила:

– Спите, голубчики, это сосульки под застрехой спикировали, оттепель на дворе.

Впервые с начала войны Сергей отоспался, отъелся и отмылся. По крайней мере, с рук сошла плёнка моторной грязи, которая, казалось, прилипла навсегда и останется до самой старости, если получится до неё дожить.