Гражданские организованно покидали автобусы и двигались в сторону выхода. Их торопили окриками, все-таки время было строго ограничено, и держать ворота открытыми долго никто не собирался.

Меня вдруг пробил страх. У меня на руке укус. Его определенно заметят, спрятать не получится. И тогда из города меня не выпустят. В лучшем случае будут держать в карантине до тех пор, пока не станет ясно, что не обращаюсь. Потом отправят в исследовательский центр.

Но это если меня успеют осмотреть ученые. Люди выходили через открытые ворота, их встречали люди в желтых костюмах биологической защиты. Рядом стояли военные в полной боевой, контролировали эвакуацию. Все в порядке.

Прожектор со стены мазнул по моему лицу. Я ощутил резкую боль и упал на колени, все мое тело пробило судорогой. Через несколько секунд меня стало рвать. Тошнило меня, наверное, целую минуту, пока я не выблевал все, что съел за день. Во рту стояла мерзкая горечь желчи.

А потом меня накрыло. Мир вокруг стал серым, впереди горели огни, которые обозначали людей. И я видел биение их сердец, я чувствовал, как в их сосудах течет кровь. И больше всего в тот момент мне захотелось наброситься на кого-нибудь и разорвать его зубами. А потом рвать мясо.

Я почувствовал, как вкус горечи во рту сменился теплой кровью. Провел языком по зубам и почувствовал, что еще один шатается. Поднял руку, наплевав на то, что она была в земле и рвоте, дотронулся до него и выдернул без всяких затруднений. Коснулся кончиком пальца десны. Из нее торчал острый зуб. Новый зуб.

Люди заметили, что со мной происходит что-то не то. Из толпы вышел Профессор и двинулся в мою сторону. Подошел ближе, наклонился.

— Свят? Что случилось?

Я, молча, показал ему руку с намотанным жгутом и раной. Он отодвинул обрывок рукава, дотронулся, и я почувствовал, как от этого прикосновения меня снова пробило волной боли. От руки до самых пяток, до самых кончиков волос. Хотя, казалось бы, там-то болеть определенно нечем.

— Да... — проговорил он.

— Это плохо, Профессор? — спросил я.

И не узнал своего голоса. Он звучал слишком низко, будто исходил не из голосовых связок, а откуда-то из середины груди.

— Плохо, — сказал он. — Это значит, что вакцина не подействовала. В крови слишком много мутировавших штаммов. И ударная доза вируса... Ты обращаешься, Свят. Причем, очень быстро.

— Нет, — сказал я. — Нет, Профессор. Этого не может быть.

— Это так, Свят, — сказал он так, как, наверное, врачи говорят смертельно больному, что ему осталось совсем немного. — Мне очень жаль.

Я вдруг ощутил дикую злость. Злобу на него, на этого пожилого человека за разбитые надежды, за то, что он не способен ничего сделать. Мне захотелось вцепиться ему в глотку, разорвать ее, выпустить кровь.

А потом я почувствовал, как меня затапливает отчаяние. Хотелось валяться у него в ногах, просить, умолять помочь. Но можно ли это себе позволить? Могу ли я так поступить?

Нет. Я не буду унижаться.

Я поднялся на ноги, меня качнуло. Стоять было тяжело. Жить больше не хотелось. Совершенно.

— Идите, Проф, — сказал я. — Вы нужнее снаружи. Я останусь тут.

— Ты уверен? — спросил тот.

— Да, — кивнул я. — Лучше пущу пулю себе в башку сам, чем меня пристрелят свои же.

Наступило принятие.

***

Я двигался в сторону Волкова, оставив за собой людей. Ворота для них были открыты. Мне же не было пути назад. Шаг за шагом я шел обратно в заброшенный город, который станет для меня последним пристанищем.

Мне больше не нужно было оружие, наоборот, оно впервые в жизни стало меня тяготить. Я снял с шеи автомат, уронил его на землю.