Постепенно меня охватил панический ужас. Все попытки взять себя в руки ни к чему не привели. Если кто-нибудь, у кого есть хотя бы малейшее подозрение, решит наведаться ко мне домой, ему сразу все станет ясно.

Утром в понедельник ничего не изменилось. Пришлось позвонить на работу и сказаться больной. Мне пожелали скорейшего выздоровления и попросили не выходить прежде времени. Такие напоминания были вполне уместны — все знали о моем гипертрофированном чувстве долга.

А что, если позвонить домашним Беаты и попросить ее к телефону? Во-первых, чтобы показать, что я надеялась застать ее дома, а во-вторых, чтобы узнать, найдено ли тело, идет ли расследование. Но меня словно парализовало: я была не в состоянии кому-то звонить, не могла даже плакать. Тошнота и озноб никак не проходили.

Одежда, в которой я появляюсь на работе, всегда продумана самым тщательным образом. Все вещи, предназначенные для выхода на люди, за пределы четырех стен, неизменно аккуратны и элегантны. Но когда вы лежите в постели в полном одиночестве, то наряжаться просто не для кого. В старых, ветхих ночных рубашках я чувствую себя исключительно комфортно и не спешу жертвовать их в пользу Красного Креста. Перед поездкой на курорт я купила две новые пижамы, которые с тех пор лежат в шкафу до случая, когда в них возникнет необходимость. Если когда-нибудь придется лечь в больницу, они окажутся очень кстати.

В тот понедельник вечером я сидела на диване, больная и осунувшаяся, с телевизионной программой в руках. На мне была самая старая ночная рубашка в цветочек с коричневым пятном от утюга. Глаза по десятому разу пробегали одно и то же место, но в голове не задерживалось ни слова. И вдруг кто-то позвонил в дверь!

«Ни за что не открывать! — было моей самой первой мыслью. — В таком ужасном виде ни одной живой душе нельзя показываться на глаза!» Но раз я была на больничном, то шеф вполне мог взять с моего стола какие-нибудь бумаги и отдать их другой сотруднице. Возможно, у той появились вопросы. Впрочем, она бы позвонила, прежде чем зайти. Или это был начальник собственной персоной? Нет, исключено. Раньше я никогда не болела, и теперь ему вряд ли придет в голову в первый же день нести цветы или проверять меня на честность. Оставалось одно: полиция.

Накинув вытертый халат, я зашаркала к двери. Лоб покрывала испарина, а изо рта наверняка дурно пахло. Я нажала кнопку и открыла дверь квартиры. На пороге стоял Витольд собственной персоной — видимо, дверь подъезда была не заперта.

— Господи, Тира, что за вид! — воскликнул он. — Я звонил на работу и узнал, что ты больна. Извини, что врываюсь, да еще в такой момент, когда дела у тебя идут не лучшим образом.

Указав рукой в сторону гостиной, я подумала, что этот приход не предвещает ничего хорошего. Он вошел и окинул комнату быстрым взглядом.

— Тира, садись же, у тебя очень нездоровый вид. Хочешь, я приготовлю чай?

Ах, если бы знать о его приходе заранее! Я успела бы надеть соблазнительную пижаму в стиле Греты Гарбо, принять ванну, вымыть сальные волосы и тщательно почистить зубы.

Я без сил опустилась на диван и посмотрела на него красными глазами. Витольд был очень заботлив и предупредителен.

— Ты наверняка удивлена, что я вот так к тебе заявился. К сожалению, у меня плохие новости, такое по телефону не рассказывают.

— Что случилось? — еле слышно выдавила я.

— С твоей подругой Беатой произошел несчастный случай, — мягко сказал он.