«Шавер Израэль».

«Друг Израиля, — перевел Майлс. — Выходит, что друг Израиля вдохновляет других израильтян на поиск возможных объектов для нападения. Вам так не кажется?»

«Мыс Доброй Надежды огибают две тысячи танкеров в месяц, — возразил Харден. — Таким методом поток нефти остановить невозможно».

«Нет, но мы можем его прервать, — ответил Майлс. — И что может служить более драматической демонстрацией такой возможности, чем уничтожение крупнейшего корабля в мире? „Левиафан“...»

«Нет! — закричал Харден. — Он не ваш. Он — мой. Я должен отомстить. Оставьте его мне».

«Мы оставим его вам, доктор Харден. Но я предлагаю вам помощь. Я сообщу вам с опережением в двенадцать часов точное местоположение „Левиафана“. Вам останется только потопить его, и вы победили».

«Мне не нужна победа».

Майлс усмехнулся.

«Я очень рад. Потому что в таком случае мы заявим о своей ответственности за гибель корабля вне зависимости от того, примете ли вы нашу помощь или нет. На самом деле, доктор Харден, возможно, нам удастся все организовать так, что вас никто не будет подозревать. Вам даже не придется скрываться».

Харден ответил:

"Все, что я хочу, — потопить «Левиафан».

«Тогда воспользуйтесь нашей помощью».

«Русский дятел» внезапно замолчал. Харден крутил ручку громкости, напряженно слушая шипение в наушниках. Он взглянул на Ажарату, еле видную в тусклом свете красной лампочки. Она крепко спала.

Наконец раздался громкий и четкий голос Майлса:

— Рентген.

— Почему? — резко спросил Харден. — Зулус отплыл?

— Да. Они знают о вас.

Харден лихорадочно думал. На «Левиафане» постараются избежать встречи с ним.

— Ну и что?

— У них есть вертолет.

Харден прижал пальцы к вискам и попытался сосредоточиться. Может ли он атаковать ночью? Нет. В темноте очень легко ошибиться в расстоянии. В его теле росла тупая боль.

— Как они узнали? — спросил он, хотя это уже не имело никакого значения.

— Точно так же, как мы. Извините.

Голос Майлса прозвучал с неподдельным сочувствием. Харден ничего не ответил. В наушниках шумел эфир. Нет, израильтянин не отвечает за его собственную небрежность в Германии. Харден подумал: если бы ему пришлось сделать это снова, то убил бы он тогда солдата, продавшего ему оружие?

Отбросив ненужные мысли в сторону, он стал рыться среди карт в ящике под столом.

— Вы слышите меня? — спросил Майлс.

— Я свяжусь с вами через неделю, — ответил Харден.

— Зачем?

— Я должен все обдумать.

Он выключил радио и направился к парусным мешкам.

Последний раз он спал двадцать четыре часа назад перед отплытием. Тогда корабль стоял у причала, его первый офицер отвечал за разгрузку, второй — за вычисление курса в Персидский залив, а третий занимался погрузкой продовольствия. Во время плавания в открытом море Огилви полностью доверял их опыту. Но когда корабль находился в районах с интенсивным движением, например в Ла-Манше, около мыса Доброй Надежды или у входа в Персидский залив, «Левиафаном» командовал он и только он. Его офицеры были хорошими моряками, но никто из них не чувствовал инерцию корабля так, как он.

Его ноги всегда первыми начинали протестовать против затянувшейся вахты. «Атеросклероз» — так сказал ему врач.