У них так ничего из этого и не получилось. Умственное расстройство Бека категорически отказывалось проявляться каким-либо объективным образом. Тем не менее психиатры оказались на редкость единодушными в своем интуитивном диагнозе «крайняя степерь паранойи». Они охарактеризовали Бека как «способного самым хитрым образом маскировать свои навязчивые идеи за вводящей в заблуждение непосвященных ясностью мышления». Столь хитро замаскировано его замешательство (они не преминули несколько раз подчеркнуть именно это), что только очень опытным психопатологам, таким как, например, они сами, под силу распознать это. Они докладывали, что Бек замкнут и апатичен, не проявляет особого интереса ни к чему, кроме состояния и местонахождения его жертвы, доктора Ральфа Тарберта, о встрече с которым он неоднократно просил, но в чем ему, естественно, было отказано. Они затребовали дополнительное время для еще более тщательного обследования Бека прежде, чем выносить конкретные рекомендации для суда.

Шли дни, и с каждым следующим днем паранойя Бека все больше и больше обострялась. Курировавший его психиатр выявил у него симптомы мании преследования. Бек все чаще исступленно оглядывался по сторонам, как бы провожая взглядом какие-то проплывающие в воздухе силуэты. Отказался от еды и похудел. Стал так бояться темноты, что в его палате перестали выключать ночью свет. Были отмечены два случая, когда он просто колотил воздух руками.

Бек страдал не только душевно, но и физически, испытывая постоянную болезненную пульсацию в голове и острые спазмы — примерно те же ощущения, которыми сопровождалась первоначальная денопализация, но, к счастью, не столь мучительные. Ксексиане не предупредили его об этих болях. Если им приходилось терпеть такое ежемесячно вдобавок к чудовищным пыткам в процессе самой денопализации, то Бек теперь уже вполне разделял их решимость ликвидировать нопалов в масштабах всей вселенной.

Тем временем какая-то непонятная деятельность внутри его мозга становилась все более интенсивной. Он все больше стал опасаться в самом деле сойти с ума. Психиатры с умным видом задавали ему заковыристые вопросы, делали большие глаза, выслушивая его ответы, а восседавшие на их плечах нопалы почти с таким же всепонимающим благодушием взирали на Бека. В конце концов палатный врач назначил ему успокоительное, но Бек категорически отказался от укола, страшась уснуть. Один из нопалов уже завис непосредственно у него над головой, нагло заглядывая ему в глаза; длинные щетинки, составлявшие его плюмаж, нервно дрожали и встопорщились, как перья купающегося в песке цыпленка. Врач вызвал санитаров, Бека схватили, насильно сделали инъекцию, и несмотря на всю свою отчаянную решимость ни за что не засыпать, он в изнеможении свалился на постель.

Проснулся он через шестнадцать часов и еще долго лежал, вперившись безразличным взглядом в потолок. Головная боль прошла, но общее состояние было вялым, как при простуде. Память возвращалась медленнее, фрагментарно. Обведя взглядом пространство вокруг себя, он к огромному своему облегчению не увидел ни единого нопала.

Дверь отворилась, санитар вкатил в палату тележку с едой. Бек приподнялся на локтях, посмотрел на санитара. Нопала не было. Пространство над его головой ничем не было заполнено. Из-за плеч его не выглядывали злобно-насмешливые глаза-пузыри.

Бек все понял, плечи его обмякли. Медленно подняв руку, он тщательно общупал затылок. Ничего, кроме собственной кожи и собственных колючих волос...

Санитар, глядя на него, задержался в дверях. Бек показался ему значительно успокоившимся, почти что нормальным.