Волгин протянул коробку «житана» — за последнее время он пристрастился к французским сигаретам, благо деньги, заработанные в течение трёхгодичного пребывания «на гражданке», позволяли баловать себя крепким табаком с ароматом Парижа.

— Большое спасибо.

Софронов сделал несколько глубоких затяжек, одновременно с каждой из них бросая на оперативника короткий оценивающий взгляд и опуская глаза, когда выдыхал дым. Пальцы, удерживающие сигарету, заметно дрожали.

— У Лаки в прошлом году убили отца. Вы, наверное, слыхали об этом?

Волгин неопределённо пожал плечами. Едва Дмитрий упомянул про «одну вещь», с которой следует поступить по своему усмотрению, как Сергей понял, о чём пойдёт речь. Сейчас начнёт топить экс-подругу, оперировать домыслами и непроверенными фактами, апеллировать к слухам, многократно завышая их достоверность. Что им движет? Простая злость, обусловленная «предательством» девчонки? Или расчёт, желание поторговаться со следствием в надежде на уступки и послабления? В пробудившуюся гражданскую совесть Софрона Волгин не верил.

— Должны были слышать. Это ведь где-то рядом случилось…

— Было дело. Ты знаешь расклад?

Дмитрий вздохнул тяжело и многозначительно.

— Когда Лаки была совсем малолеткой, отец её изнасиловал. Она сама мне об этом рассказывала. Родители вечно ссорились, мать по несколько дней не приходила домой, проводила время со всякими знакомыми, у неё их было много среди преподавателей, артистов и учёных. В те времена она хорошо зарабатывала, а отец, наоборот, получал какие-то гроши, не мог пристроиться на нормальное место и злился от этого. Пил, конечно. Ребёнка они не хотели, но Людмила Борисовна побоялась делать аборт…

Дальнейший рассказ Софрона был трафаретен для историй подобного рода — если флегматичное слово «трафарет» можно применить к таким диким вещам. В искусстве, видимо, нельзя. В милицейской практике, где эмоции следует контролировать, давая им выход лишь для достижения конкретного служебного результата или по вечерам, за бутылкой сорокаградусной в компании коллег — можно.

Мучимый комплексом неполноценности и одержимый злобой к нежеланному ребёнку, лишённый нормальных отношений с супругой и неспособный найти им замену на стороне, Арнольд Михайлович совратил малолетнюю дочь. Как водится, говорил, что это у него такие ласки, что она должна уважать папу, что рассказывать посторонним, включая маму, об этом нельзя. Дарил конфеты на палочке, водил в кафе поесть мороженого. Всё открылось, когда девчонка перешла в пятый класс. Людмила Борисовна, хоть и была шокирована правдой, больше всего боялась огласки. Скандал потух, не успев как следует разгореться. Значительная часть вины была возложена на Лаки, за пределы квартиры страсти не вышли. В глазах родственников и знакомых семья продолжала оставаться хоть и далёкой от идеала, но вполне прочной, «не хуже всех остальных». Материальное положение заставляло многих завидовать. На волне перестройки Людмила Борисовна успела отметиться в политике. Вершин Олимпа Иванцова не достигла, но связями и знаниями обзавелась, так что сумела, когда начался отлив, зацепиться за выгодное местечко. Приложение способностям Арнольда Михайловича также нашлось. Он бросил пить и лениться, оставил сетования на жизнь, которым в течение многих лет предавался за кухонным столом в окружении таких же бездельников, и окунулся в омут предпринимательства, выбирая наиболее скользкие и сомнительные с любых точек зрения способы обогащения. Что-то изготавливал и перепродавал, крутился в таможенной сфере, занимался арендой недвижимости и квартирными махинациями.