– Ах, хоть бы отец мой дал мне добрый совет и указал бы истинный путь. Я теряюсь в хаосе моих чувств, – подумал он и сел к бюро, взяв в руки карандаш.

Едва успел он закончить свою маленькую молитву, как таинственная сила писала на бумаге следующее: «Разве тебе нужен мой совет, чтобы понимать голос совести? Какие счеты могут быть с умирающей, тяжко наказанной судьбой? Прими в свой дом ту, которую изгнала из него твоя жестокость, и невинного ребенка, который не может не вызвать в твоем сердце милосердия. Таким великодушием ты приобретешь право на великодушие людей к себе».

Когда девочка возвратилась, прелестная в своем изящном платьице, Гуго чувствовал себя снова спокойным. Посадив малютку к себе на колени, он стал ее расспрашивать о ее жизни и матери. Несмотря на робкие ответы девочки, ему представилась такая раздирающая душу картина нищеты, лишений и нравственных мук, что сердце его наполнилось искренним, горячим состраданием.

– Бедная крошка, отныне ты не будешь терпеть ни голод, ни холод, ничья жестокая, грубая рука не будет тебя мучить, – мысленно сказал он себе.

Когда затем он хотел продолжать разговор, то увидел, что ребенок, утомленный разнородными ощущениями, припал кудрявой головкой к его груди и заснул глубоким сном. В шесть часов Гуго вышел с Руфью и направился по указанному адресу. Идти пришлось недолго, а отдохнувшая и повеселевшая девочка гордилась, что идет рядом с ним. У одного из тех огромных зданий, которым спекуляция нынешнего времени даже снаружи дает вид казармы, девочка повернула в ворота, затем повела банкира через двор, через другой и, наконец, стала подниматься по темной крутой лестнице, слабо освещенной закопченной лампой.

– Боже мой, как больная женщина может взбираться на такую вышку? – подумал Гуго, когда запыхавшись сам, остановился, наконец, перед полуоткрытой дверью, из которой валил пар и несся удушливый запах мыла и стирки. Он вошел вслед за девочкой в полутемную комнату, где несколько женщин хлопотали возле узлов с бельем.

– Кармен Петесу дома? – спросил банкир, вынимая свой надушенный платок, так как ему было трудно дышать в этой непривычной для него атмосфере.

Высокая худая женщина с сухим и злым лицом поднялась с места, но, увидев Руфь так хорошо одетой и с ней изящного молодого человека, она не вдруг ответила на вопрос; на ее тощем лице отразилось удивленное недоверчивое выражение.

– Вдова Петесу еще не вернулась, но скоро должна прийти. Если вы желаете подождать, то я провожу вас в ее комнату.

Она взяла лампу, и банкир вошел вслед за ней в соседнюю каморку под самой крышей, куда вело несколько ступенек. Поставив лампу на прогнивший расшатанный стол, она ушла. С мучительно стесненным сердцем Вельден окинул взглядом жалкое убежище; все в нем говорило о крайней нищете: два соломенных стула, старый комод и плохая кровать, покрытая изношенным одеялом с подушками из клетчатого холста, составляли всю обстановку жены. Невольно вспомнился ему роскошный будуар Руфи, ее кокетливая уютная спальня, обитая вишневым атласом, и кровать с дорогим пологом и кружевными наволочками. Как несчастная женщина могла жить в такой конуре? Как могла она пасть так низко?

Сухой кашель, раздавшийся в комнате прачки, прервал его размышления и заставил его содрогнуться. Затем послышался усталый голос:

– Какой-то господин, говорите вы, ждет меня? Это какое-нибудь недоразумение, я никого не знаю.

Банкир невольно отодвинулся в тень, чтобы не быть тотчас узнанным.

Вошла Руфь, одетая в черное платье.

– Мама, мама, погляди! – кричала девочка, бросившись к ней навстречу, когда та заперла дверь.