|
Естественно, что и Маренн остается с ней. Как только девочке станет лучше, ты поможешь им выбраться из Берлина и проводишь до швейцарской границы. Там переправишь через «окно», которое до сих пор было законсервировано, знаешь? — Раух кивнул. — Когда русские войдут в Берлин, — продолжал штандартенфюрер, — спрячешь их в секретном бункере, который находится рядом в Шарите — оттуда выход по подземной дороге, далеко за пределами города. В Управлении уточнишь детали, — скажешь, по моему приказу. Я буду ждать тебя на базе в Зальцкаммергуте. Будь очень осторожен и внимателен, Фриц. Возвращайся только после того, как убедишься, что с ними все в порядке. Я оставлю тебе, Фриц, самое дорогое, что у меня есть теперь, — в голосе Скорцени проскользнула скрытая нежность. — Да и ты сам мне еще потребуешься — учти, не рискуй зря.
— Слушаюсь, герр штандартенфюрер! — Если с ними что-нибудь случится… — А с тобой? — спросил вдруг, не дослушав, Раух. — Со мной? — Скорцени секунду помолчал, затем решительно продолжил: — Что бы со мной ни случилось, Фриц, Маренн должна быть последней, кто узнает об этом. Договорились? — Слушаюсь! — Ну, успеха! — Скорцени по-дружески пожал адъютанту руку. — Алик, ты в порядке? — спросил, возвратившись, у Науйокса. — Относительно, — грустно ответил тот, а сам все смотрел в ту сторону, где похоронили Ирму… Все смотрел на нее… В последний раз… Маренн стояла у машин — она уже не чувствовала своего сердца. Она просто больше не чувствовала ничего: ни горя, ни страха, ни боли. — Не волнуйся, — Раух ободряюще улыбнулся ей, стараясь успокоить. — Я остаюсь с Вами, все будет хорошо! Он отошел, заметив, что Скорцени, который переговаривался но рации с командованием, уточняя маршрут, вышел из автомобиля и направился к Маренн. Штандартенфюрер старался держаться спокойно, и казалось, его всегдашнее хладнокровие и выдержка не изменяют ему. Но это была лишь видимость. Маренн заметила, что он переживает предстоящую разлуку не меньше, чем она… — Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он, приблизившись. — Если после войны в Париже ты устроишь свою жизнь, встретишь кого-либо и с ним навсегда забудешь меня, я не обижусь. Так и должно быть. Я никогда больше не появлюсь в твоей судьбе, клянусь… — Не надо, — остановила его Маренн, — не говори так. Если я останусь жива, как я смогу забыть Германию, как я смогу забыть эту войну? Ведь на ней погиб мой сын. Но сейчас не о том… Не о том, как я благодарна тебе, — она взяла его за руки и произнесла, внимательно глядя на него блестящими от волнения глазами: — я хочу сказать, что любила тебя. Что я тебя люблю. Поверь, я очень дорожу словами, которые произношу. Но может быть, мое признание удержит тебя от ненужного риска. Ведь твоя жизнь принадлежит не только тебе, она — часть и моей жизни. Я не переживу, если однажды узнаю… — она запнулась, — не смей рисковать, не смей приносить бессмысленных жертв тем, кому это все равно не поможет. Ты нужен мне и Джилл. Всегда помни, что я жду и люблю тебя… Я всегда буду тебя любить, и никто мне не нужен в Париже — никто там меня не встретит, я уверена. Я все оставляю здесь. Я всегда буду ждать тебя. Всю жизнь, пока не умру… Она вздохнула, словно сбросила с плеч тяжелый груз… — Маренн, — он обнял ее и приподнял, чтобы в темноте лучше разглядеть и запомнить каждую черточку ее лица — по ее бледному осунувшемуся текли слезы… — Я люблю тебя, — прошептала она, — береги себя, береги, ради меня, ради Джилл… — Отто, прости, — подойдя к ним, Науйокс деликатно кашлянул. |
