— Где Вас арестовали? — продолжил он, не дождавшись ответа.

— В Берлине.

— Кто арестовал? Гестапо?

— Не знаю. Такие, как Вы…

— Такие, как я, не могли Вас арестовать, — поправил ее Скорцени. — Мы не занимаемся арестами неблагонадежных лиц — это сфера деятельности гестапо.

— Я не знаю, — повторила она, — во всяком случае, они были в такой же форме…

— А в чем Вас обвинили? Не прислали же Вас сюда без обвинительного заключения?

— Толком ни в чем… — Маренн откинула волосы и потерла пальцами лоб, — По-моему, как раз в том, про что Вы говорите, — вспомнила сразу, — в связи с коммунистами, в неарийском происхождении… Хотя про коммунистов я только слышала, что они существуют — но, слава Богу, никогда не встречала никого из них…

— Вы работали в Берлине или…?

— Я работала в Берлинском университете, один из сотрудников написал на меня донос. Кажется, так…

— Неарийское происхождение… При том, что Ваша мать — австриячка, — Скорцени в задумчивости прошелся по комнате. — Конечно, каждый гражданин рейха обязан быть бдительным, и рейхсфюрер постоянно напоминает об этом своим подчиненным. Но, возможно, с Вами они перегнули палку… Ваша мать жива?

— Нет, мои родители умерли, когда я была еще ребенком.

— На допросах Вы говорили, что Ваша мать — австриячка?

— Нет. Они бы мне не поверили. У меня были документы на имя Ким Сэтерлэнд, американки.

— Так, — Скорцени остановился и повернулся к ней. — Теперь, я, кажется, понимаю. Очень интересно. Вы жили в Германии под чужим именем? Позвольте узнать, почему?

— По личным обстоятельствам, — ответила Маренн уклончиво. — Мой муж был англичанином. Мы жили в Америке. Ким — звучит более по-американски, чем Маренн.

— История очень странная, согласитесь, — заключил оберштурмбаннфюрер, подходя ближе. — Что же Вы говорили о своей матери?

— Ничего. Я молчала.

— Почему же говорите мне сейчас?

— Потому что там, в Берлине, Вы все равно узнаете, если захотите. И будет хуже, если я солгу.

— Ваш муж жив?

— Нет, я вдова. Он умер вскоре после того, как мы переехали в Америку. Он был тяжело ранен на войне.

— У Вас двое детей. Они оба Ваши? Я обратил внимание, что сын похож на Вас, а вот девочка — совсем нет. Она похожа на отца?

— Нет, у меня только сын. А девочка… — Маренн запнулась, — я удочерила ее в Америке. Ее родители погибли.

— В ней есть еврейская кровь?

— Нет, что Вы! — Маренн испугалась. — Ее родители были англосаксами, я знаю наверняка.

— Допустим, — Скорцени пододвинул кресло и сел напротив. Протянул пачку сигарет, предложил: — Курите.

— Нет, спасибо, — Маренн покачала головой и подняла руки, чтобы поправить непослушные волосы, упавшие на глаза. Черные лепестки тюльпана соскользнули с колен, открывая точеные ноги в шелковых чулках. Скорцени посмотрел на ее колени.

— Мне нравится, что Вы откровенны со мной, или почти откровенны… — он сделал значительную паузу, — мне нравится, что Вы меня не боитесь. Вообще, я заметил, что Вы никого не боитесь, — он щелкнул зажигалкой и закурил сигарету. — Вы красивы, Вы прекрасно пели, у Вас красивое платье, которое наверняка дорого стоит, — он подчеркнул последнее обстоятельство, — мне сказали, что это Ваше платье. Вам шили его в Париже?

— Да, — откликнулась Маренн, вполне понимая, куда он клонит: — Моя подруга Коко Шанель.