Другой синегорец, работавший на мельнице, где мололи порох, сказал:

— Мое вам слово, братья: идет на нас напасть великая. Сами видите, уж с Ладора Владигор изменился очень. В деле воинском, ратном сноровку потерял. Неудача за неудачей. А тут связался с каким-то чужаком. И скажу вам, что работаю я с утра до вечера, делая какой-то неведомый никому порошок. Знаю, что горит он сильно, — сам брал щепотку да поджигал, и пробовать его надобно на вкус, только совсем маленько. И вот втемяшилась в башку мою такая вот мысль: а не задумал ли Владигор нас всех потравить, чтобы избавиться от такой докуки, как уведенный из родных земель народ…

Кряхтели синегорцы, чесали в своих затылках и никак не умели объяснить друг другу непонятное поведение их князя. Иные втихомолку считали его тронувшимся в уме, а то как иначе можно было б так жестоко распорядиться с братом. Короче, дело делали, а все же недовольный ропот распространялся по синегорскому стану.

И Путислава тоже чуяла во Владигоре черную и злую силу. Раньше представлялся он ей витязем, лишенным страха, честным, справедливым. Теперь же, после убийства любимого супруга, углядела Путислава в нем черты жестокого, безжалостного зверя. Хотела было убежать из стана, чтобы идти куда глаза глядят, но Любава отговорила ее:

— Постой, голубушка! Сама вижу, что как будто помутился разум брата моего. От забот, от неудач помутился. Придет время, и падет он пред тобою на колени, прощения за Велигора просить станет.

— Нет, не падет, — тихо, скорбно отвечала Путислава. — Если уж человек связался с нечистью, трудно будет ему расстаться с нею. А я знаю точно: околдован Владигор этим узкоглазым.

Путислава помолчала, точно не решалась о чем-то говорить, а потом сказала, и уверенность звучала в ее словах:

— Любава, чую я сердцем своим, что не чужестранного посла приветил Владигор и слушает его всечасно.

— А кого же?

— Кого? Да чародея Краса, который обличье любое принять умеет. Рассказывал мне Велигор, сколько горя принес он и Владигору, сделав его уродом, и мужу, руку у него отняв и замест ее лебединое крыло приделав. Бесхитростен Владигор, прямой он, честный, а поэтому и видеть не желает, что за силы им владеют. И не от трудов и забот стал он злым, а только козням Краса благодаря. Вот и теперь… Разве не знаешь, что делает народ синегорский, науськанный чародеем?

— Что же? — спросила Любава, и впрямь не знавшая, чем занимаются подданные брата.

— Да зелье какое-то творят горючее. Но по стану ходят слухи, что Владигор по наущению узкоглазого всех синегорцев погубить решил, чтобы гнева избежать народного. Знает, что не взять ему Пустеня, вот и пошел на злое дело. Что ему народ, если уж брата единокровного не пожалел, даже попрощаться с ним не захотел.

Любава, хоть и понимавшая, что Путислава по большей части права, пыталась защитить брата:

— Да что ты, сродственница! Потерпим маленько, уймется Владигор. Приустал уж он больно, да и не постигнуть нам с тобою, что он сейчас творит. Сердце чует, только о синегорцах и тоскует.

Путислава молча кивала, хотя наедине с собой все действия Владигора перетолковывала посвоему. Если уж убил брат брата, то нет надежды на то, что пробудится в князе жалость к народу своему.

…Из очага своей землянки насобирала она в глиняный котел углей горящих, золой присыпала, тряпицей принакрыла и поздно ночью вышла на становище. Миновала частокол и, скользя неслышной тенью через порубленный лес, к реке спустилась. Знала уж, где мельница устроена, что готовит зелье — только так и называли работники вещество, ими сотворяемое.

У плотины вода плескалась, прыгали на гребешках воды отблески луны. Путислава, насобирав валежин, привалила их к самой стене амбара, где, как она знала, хранится зелье.