— Братья, дайте объясниться! Все не так говорил Грунлаф!

— Ну а как же следовало говорить? — подпрыгнул к нему Зверотвор с выхваченным из очага большим кинжалом, раскаленным добела. Кинжалом провел по бороде Пересея — задымила опаленная борода, распространяя по подвалу нестерпимо скверный запах паленого волоса.

— Ай, не жги, все скажу, все! — завопил Пересей.

— Говори, княже, а то душонка твоя из тела мелкой пташкой вылетит! — крутил перед лицом коробчакского князя кинжалом разъяренный Зверотвор.

— Не виноваты мы, братья! — плаксиво прокричал Пересей. — Нечистый нам помог сокровища отыскать, нечистый и подсказал, что с ними надо делать. Краса я в виду имею, пропавшего, едва сделал он черное свое дело. Прутиком он своим открыл дорогу к богатствам Владигора, и думали мы с князьми, что надобно вам не все богатства отдать сразу, а постепенно, чтобы не промотали вы все да не пропили. А проход в сокровищницу был столь хитро устроен, что после, когда Крас исчез, сколько ни пытались мы отыскать его, ничего не получилось. Верьте нам, братья, только о вашем благе старались — не о своем. Знали же мы, вожди ваши, что без вашего старания при взятии Ладора, без крови пролитой вашей не видали бы мы столицы Синегорья!

Грунлаф, с презрительной улыбкой слушавший речь Пересел, унижающую княжеское достоинство, плюнул в его сторону и сказал:

— Не князем тебе быть, а чистильщиком нужников в моей столице!

Однако примиряющая враждующие стороны речь коробчака не умиротворила разгневанных воинов. Послышались возгласы:

— Ах, так, значит, чародей вас привел в сокровищницу! Ну а кто, ответ дайте, вас научил товарищей наших зарезать? Не Гилун ли с Пересеем корысти одной только ради кинжалами братьев наших закололи?

— А не остался бы Кутяпка живым, так и шито бы все крыто было, и довольствовались бы мы теми крохами, что вы нам, как псам смердящим, кинули!

— Резать их раскаленными ножами! — истошно завопил какой-то ратник из гарудов. — Рвать клещами! Бросим свиньям телеса их поганые, а сами Ладором володеть станем, точно князья настоящие!

Толпа было ринулась к вождям, вытаскивая из ножен кинжалы, ножи, помахивая секирами. Раскаленные клещи в руках одного из ратников лязгали, роняя на пол искры. Все князья, исключая одного лишь Грунлафа, отчаянно кричали. Все четверо расстались бы со своими жизнями довольно скоро, если бы где-то в переходе дворца не раздался возглас, долетевший и до тех, кто находился в подвале:

— Братья! Вести страшные! Душегубством бросьте заниматься — спасаться надобно!

Все разом остановились, продолжая держать оружие в руках, но уже повернув головы в ту сторону, откуда послышался этот тревожный крик.

— Ну, кого там еще нелегкая несет! — с немалым огорчением произнес Зверотвор, опустив раскаленные клещи, приготовленные им для Грунлафа, которого ненавидел не за то, что тот заманил его в поход, не принесший богатства, и даже не за обман с сокровищами Владигора, просто Зверотвору, способному согнуть в своих крепких, как кузнечные тиски, ладонях подкову, было непонятно, почему какой-то Грунлаф или Гилун обладают правом подчинять своей воле таких сильных людей, как он.

И вдруг, как гром среди ясного неба, раздался голос воина, принесшего известие:

— Горе, братья! Пустень пал!

Нет, Путислава не умчалась на коне из стана синегорцев тогда, когда в одежде Любавы покинула темницу.