— И вы лишитесь московской прописки, и вряд ли уже когда-нибудь получите ее обратно.

— Да уж вряд ли.

— И…

Женщина потрогала кончиками пальцев складки вокруг рта, слегка помяла их, как бы пытаясь разгладить, и Соломон Исакович догадался, что она всегда, сознательно или бессознательно, помнит об этих портящих ее миловидное лицо складках, неуклонно углубляющихся со дня на день.

— Да вы не беспокойтесь, доктор, — сказал он. — Я все понял. Меня вышлют из Москвы, и прописку я потеряю навсегда. И работы такой, что у меня была, я себе не найду. Придется начинать все заново на пустом месте. И вероятно, надо будет ходить отмечаться. Ну и все прочее.

— Вы откуда все так хорошо знаете? — настороженно спросила женщина.

— Ах, доктор, что ж тут знать, — спокойно ответил Соломон Исакович. — Вы не беспокойтесь. Везде люди живут, как-нибудь пристроюсь. Что мне Москва? Бассейн мой вы у меня отобрали, — он снова улыбнулся, — квартиру не вернете, а больше меня тут ничто не держит. Или вы советуете остаться в больнице?

— Ничего я вам не советую, — раздраженно сказала женщина. — Взрослый человек, сами должны решать.

— Вот я и решил.

— Я только одного понять не могу.

Женщина замолчала, прижав пальцы к углам рта и глядя в больничное дело.

— Да?

— Вы говорите, в Москве вас ничего не держит. А что вас вообще тут держит?

— Где?

— Что вас тут держит, в нашей стране? Что вам здесь?

— Как это?

— Родных у вас нет, никого нет. Или сбережений много, боитесь, не вывезете?

— Нет, сбережений немного, — растерянно ответил Соломон Исакович.

— Так чего вам? Смотрите, как ваши все едут.

— Мои?

— Ну, не мои же. Да вы что, с Луны свалились? Не знаете, что ваши уезжают?

Соломон Исакович и в самом деле как с Луны свалился. Нет, конечно, он знал. При всей своей обособленности не мог не знать, не слышать разговоров. И на старой квартире, где это обсуждалось часто и с жаром, со смесью брезгливости и зависти к уезжающим, и на работе, где был даже один или два таких случая, правда, люди ему незнакомые, и где пришлось отсидеть на собраниях, обсуждавших и осуждавших. Знать он знал, но никогда не соотносил этого с собой лично. А в эту минуту так далек был от этой мысли, что с трудом сообразил, о чем говорит женщина.

— Д-да… — выдавил он из себя. — Уезжают…

— Ну? А вы чего же? Вместо того чтобы дурака валять, бассейны строить? Или вам не хочется?

— Мне? — Соломон Исакович подумал. — А вам? Вам хочется?

— Как всегда, вопросом на вопрос! — Женщина вдруг рассмеялась. — Да куда же мне ехать и зачем? Моя жизнь вся здесь!

— И моя…

— Я же здесь у себя дома. Здесь все мои и всё мое. Мне и здесь хорошо.

— А я, значит, не дома? Мне, вы считаете, плохо?

Женщина пожала плечами.

— Это вам виднее. А я — нет, я среди чужих жить ни за что бы не хотела. Да я и говорить, кроме как по-русски, не умею!

— И я тоже.

— Как так? — с некоторым любопытством спросила женщина. — У вас же есть свой язык. Я думала, вы все его знаете.

— Нет… У нас дома все по-русски говорили. Разве что дед с бабкой иногда… Нет, не знаю.

— Ну, все равно. Неужели не хочется пожить на своем месте, среди своих?

То, что говорила женщина, было неожиданно и неуместно.