— Да… но, — неуверенно заговорила она, — но ты же… мужчина!

— Неужели ты обратила на это внимание?

— Я хочу сказать… то есть… о господи, да, да, я сама себя обманывала. И обманула. Я вообще не имею права называться матерью. Театр для себя я поставила на первое место, бедная Франческа далеко-далеко позади. Всю жизнь я только и занималась тем, что ищу самооправдания. Мне нужно было утихомирить угрызения совести — и все. Да, да, да, я как всякая актриса эгоистична до безумия.

— Минуточку. Ты актриса, но не «всякая». Ты талантлива. Ты самобытна. Ты искренна. Так за это и держись и никогда не извиняйся — тебе есть чем гордиться. А Франческа… ты просто верь ей. Она ради тебя вынесет еще не такое. Не совершай больше ошибки, какую уже сделала с неким Фитцджеральдом. Любовь способна на многое. Дочь любит тебя.

Джек увидел слезы на глазах Карлы, и его будто ударило: к черту все слова! Они звучали так неуклюже, неуместно, напыщенно. Джек знал, что можно обойтись и без них. И поцеловал Карлу. И это стало образцом красноречия.

Все было в том поцелуе — казнь, месть, мольба, прощение. Все ощутили женские губы — жадность и щедрость, чувственность и сдержанность, откровенность и робость. Карла упивалась этим вкусом — знакомым, дурманящим вкусом любви, она наслаждалась запахом счастья. Запахом Джека. Не стало боли, только жажда. Не стало страха и отчаяния, только покой. Обнявшись, мужчина и женщина замерли — смиренные и покаянные. Они ждали счастья. Время исчезло.

— Тебе пора, — сказала Карла, когда оба вернулись к реальности. — Франческа вот-вот будет дома. Я не хочу, чтобы вы сейчас встретились. Мне надо подумать, как подготовить ее.

— Когда мне прийти в таком случае? — спросил Джек, заставляя себя проглотить досаду. — Завтра?

Вот он, Джек, мелькнуло у Карлы. Стремителен и настойчив как всегда. Он не умеет терять время на церемонии, когда можно выиграть уже в первом раунде.

— Нет. Не торопи меня. Хотя бы несколько дней. Я позвоню. В офис. Прошу тебя, Джек.

Опять осечка, огорчился он, страшась новых дней ожидания и неуверенности. Вдруг она не позвонит? Вдруг передумает? Ему не терпелось увидеть Франческу. Но Карла была права. Он как танк рвется вперед, подминая все и всех. Если им предстоит жить вместе, то надо учиться и движению на маленькой скорости.

— Хорошо, — вздохнул он. — Но пока ты будешь думать, помни об одном: быть моей женой непросто. Это тебе не театр. Но именно поэтому ты будешь чертовски хороша в этом качестве.

Джек улыбнулся, заметив про себя, что Карла, как и он сам, не создана для легкой жизни.

Карла считала, что Джек пренебрежительно отнесется к ее просьбе и позвонит сам. Неужели будет ждать? Немыслимо. Она несколько раз на дню прокручивала пленку автоответчика (это новшество недавно появилось у нее в доме, иначе телефон трезвонил бы беспрестанно). Ждала его звонка. Но в комнате раздавались голоса кого угодно, только не Джека. Сначала Карла впала в уныние — наверное, у него масса других важных, интересных дел. Наверное, вокруг него толпы друзей и поклонниц, с которыми все ясно и просто. Потом его молчание стало задевать ее — цену набивает! И только позже пришло запоздалое озарение — это же комплимент! Он уважает ее как личность, как женщину. Он обещал. Он ждет.

Действительно, впервые в жизни Джек Фитцджеральд ждал, когда зазвонит телефон. Для него это было нелегким испытанием — так же, как и для Карлы. Но они выдержали его. Добрый знак.

— Тебе открывать, дружок, — сказала Карла, вздрогнув от резкой трели дверного звонка.