Изменить размер шрифта - +
Или иначе: конечный вариант со множеством вариаций развития. Шестой знал, что точность акцепта — не выше ноль-пяти, риск достаточно высок, но это уж был его риск — Номера. Он просто механически помнил все варианты и знал, когда что сказать — в зависимости от возможной, тоже просчитанной, реакции собеседников. Он не понимал, почему надо говорить именно этот текст и именно в таких случаях, и не задумывался о том. Не его дело. У операторов — свое, они спецы, у него — свое, он в нем тоже — спец.

— Я просто иду, — медленно повторил он положенное, — иду и ищу. Ибо сказано: пусть тот, кто ищет, не устает искать, пока не найдет. А я до сих пор не нашел…

Трое смотрели на него без недоумения, что было, знал Шестой, хорошей реакцией, верной, смотрели и молчали, будто ждали какого-то продолжения.

Оно последовало.

— Я брожу среди людей и смотрю им в глаза, а они или смотрят мне в глаза, или отворачиваются. Скажите мне, кто из них прав? Отец и старший сын переглянулись. Сын сказал осторожно:

— Те, что смотрят…

Нежелательный ответ, опасный, вызывающий подозрения, но, как и следует, тоже просчитанный.

— Нет, — не согласился Шестой, — те, что смотрят, не могут увидеть. А те, что отворачиваются, боятся, ибо догадываются, что однажды я увижу их души, и вот они-то и правы. Ибо сказано: познай то, что перед лицом твоим, и тогда увидишь то, что скрыто. Произнес и — замер в ожидании встречной реплики.

— Кем сказано? — резко спросил старший сын. — Нет в Законе таких слов, не оставил их Моше.

— Разве за Моше не пришел другой?

Это была фраза-ключ. И она не сработала. Абсолютно нежелательный, минимально возможный, практически флуктуационный вариант, который Биг-Брэйн, естественно, тоже просчитал, иначе быть не могло, иначе не стоило посылать Шестого в бросок, но вариант, грозящий наиболее страшным для Истории сломом…

— Какой другой? Кого ты имеешь ввиду?

Значит, все-таки — слом… И судя по всему, очень сильный и очень опасный. Печально, что он. Шестой, принесет весть о нем…

Старый-престарый усталый путник тяжело опустился на колени на холодный земляной пол, вытянул руки, уложил в ладони лицо. Прошептал с горечью, но так, чтобы его услыхали:

— Никто не бросил огонь в мир, и значит, мне нечего охранять… — Поднял голову: — Кто вы, добрые люди? Кто ты, Йосеф-древодел, и кто твои сыновья? Кто их жены и кто их дети? Я никого не вижу…

Шестой не ждал, что придется прибегнуть и к этой вариации. Иосиф, — так привычнее для современного Шестому слуха, — 'шагнул к старику.

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Наверно, я прочитал его… Где — не спрашивай. Я очень устал. Мне страшно.

Это звучало абсолютной правдой: Шестому было страшно. Иосиф и сын его подхватили Шестого под руки, легко подняли.

— Ты отдохнешь у нас, — сказал отец. — Девочки снимут с тебя сандалии и омоют ноги. Мирьям, жена, подаст всем обед, ты сядешь с нами за стол и всех увидишь. У меня пятеро сынов, две дочери, только дочери не с нами живут, они живут в семьях мужей. А внуков у меня уже семеро. Только у младшего, у Яакова, — он кивнул на юного плотника, который тоже подошел к отцу, — у него пока нет жены, а у меня нет внуков от него… — Говоря все это, он и сыновья медленно вели Шестого на воздух, на солнце, где и впрямь толпились шесть или семь ребятишек, старшей, девочке, было на вид лет двенадцать — тринадцать, а на руках у нее пускал слюни, видимо, младший. — Вот они, внуки мои, — терпеливо, как с больным, говорил Иосиф с Шестым, ведя его к дому.

Быстрый переход
Мы в Instagram