— И так оно все и было?

Голос Хосе снова упал до шепота.

— Так и было. Они сделали вид, что отправили меня в бараки каготов по ошибке. И я вернулся, меня снова сделали баском! А потом я стал пользоваться своим авторитетом, чтобы… чтобы помогать Евгению Фишеру в его чудовищных экспериментах… Я убеждал людей позволить Фишеру исследовать их. И Фишер стал мне чем-то вроде друга. Он многое мне рассказывал. Он рассказал мне об иудеях…

— Что именно? Что он вам рассказал об иудеях?

Хосе внимательно посмотрел на Дэвида.

— О холокосте. Евгений Фишер объяснил мне, почему немцы сделали то, что сделали. Правду о холокосте. Это все, что я могу сказать.

— Что?!

Веки Хосе трепетали. Как будто старик просто засыпал сидя. Дэвид решил, что Гаровильо, должно быть, устал до полного изнеможения: признание в таких убийственных тайнах, так долго хранимых, вымотало его. Он отпустил руку старика, но продолжил расспросы:

— Хосе, мне необходимо знать как можно больше о Мигеле. Он именно поэтому убил моих родителей, да? Он стыдился того, что по крови он — кагот? Да?

— Да. Это худшая из всех ошибок, какие я когда-либо совершал. Я рассказал своему сыну правду, когда ему было около девятнадцати лет. И он так и не простил меня. Он ведь тоже до того момента так гордился тем, что он — баск… Великий активист ЭТА…

— Ладно, он разозлился. И решил, что мои отец и мать… приехали сюда, чтобы разоблачить его?

— Да…

— А потом он обнаружил, что и я иду по тому же следу. И ему теперь нужно убить и меня.

Ветер встряхнул пыльные стекла окон.

— Да, да, это так. — Хосе поморщился. — Но тут есть и еще кое-что… Давидо.

— Мой дед, вы его имеете в виду? — Дэвид чувствовал, что вопрос висит в воздухе, как сырость в доме. Возвращение прошлого. Призрак, который необходимо изгнать. — Расскажите мне, Хосе. Мой дед… он тоже был коллаборационистом? Сотрудничал с немцами?

— Нет! — Ответ прозвучал почти яростно. — И не думай такого! Твой дед был хорошим человеком. Нет… я имел в виду Мигеля.

— Но в чем дело?

— В моем сыне есть нечто странное и пугающее. Ты должен быть очень осторожен. Иногда я даже думал о том, чтобы самому убить его. Потому что он убивает меня… постоянно. И убьет однажды.

— Почему?

— Так уж он создан. Господом. Мой сын… дурной крови. Так ведь говорят? И все равно я его люблю. Он ведь мой сын. Не забывай, я уже очень стар, мне уже казалось, что у меня никогда не будет детей, но потом молодая Фермина… мы зачали ребенка. Сына. Мы были так счастливы. Ena semea…

Глаза старика вспыхнули, впервые за много дней; но тут же они снова погасли, утонув во тьме.

— Но когда он подрос… мы поняли, что он унаследовал все худшее от каготов. Самое худшее. Но он большой, и сильный, и умный. И у него есть друзья, помощники. Могущественные люди, тебе этого просто не понять. Общество.

— Что за общество?

— Нет. Я не могу сказать. Довольно. Пожалуйста… — Из глаз Хосе градом катились слезы. — Позволь мне скрыть этот последний позор. — Хосе стер с губ масло, оставшееся после мальков. — Я и так уже сказал тебе слишком много. Слишком много, слишком поздно.