— И что угол падения любого тела равен углу тангенса?

— Очень может быть, — ответил Джек, — что синус ему не по вкусу.

— Вы ещё не приступали к пятигонометрии?

— Нет, ещё не приступали.

— Тригонометрия — ерунда по сравнению с пятигонометрией! Чтобы её освоить, нужно быть семи пядей во лбу.

— Вероятно, это так, — ответил Джек.

— Тогда-то вы узнаете, что параллели пересекаются.

— Две параллельные прямые, продлённые в бесконечность, никогда не пересекутся, — возразил Джек.

— Простите, это не так, — сказал комендор.

— Простите, это так, — сказал Джек.

Доказывая свою правоту, Верзиланс вынес карту полушарий и показал, что все параллели сходятся в одной точке, опоясав земной шар.

— Параллели никогда не пересекаются, — ответил Джек, вытаскивая учебник Гамильтона Мура.

Верзиланс и Джек крепко поспорили, после чего решили обратиться к высшему авторитету, мистеру Джоллифу, который с улыбкой сказал:

— Эти линии — параллели, но это не те параллели, которые не пересекаются.

Таким ответом они оба остались довольны, поскольку он доказывал, что они оба правы. Джек правильно делал, что спорил с Верзилансом: если бы он принял на веру все утверждения комендора, признав его учёность, у него в голове воцарилась бы такая же путаница, как и у самого Верзиланса. Они ни разу не встретились, чтобы не поспорить, а так как в конце концов Джек оказывался прав, то это шло только на пользу его учению. Когда он наконец стал разбираться в навигации, то обнаружил, что его оппонент ровно ничего в ней не смыслит. Ко времени, когда они прибыли на Мальту, Джек с грехом пополам мог выполнять штурманскую работу.

На Мальте Джек попал в новую историю. Хотя Гадинг не мог навредить ему, всё же он искал случай отомстить Джеку, и это желание росло у него тем больше, чем популярнее становился Джек среди команды. Но в данном случае речь идёт о его врагах — боцмане и буфетчике. Джек и Мести продолжали вести свои разговоры на баке, и объединённые ненавистью к нему, боцман и буфетчик стали верными союзниками. Истхап, вступая на ночную вахту вместе с боцманом Биггсом, надевал теперь свою самую красивую жилетку, и они не упускали случая почесать языки по адресу нашего героя.

— По моему лищному мнению, — сказал однажды вечером Истхап, теребя оборочки своей рубашки и поглядывая на Джека, стоявшего неподалёку, — джентльмен должен вести себя благородно, и ежели он проповедует разные идеи насщёт равенства и прощие либеральные взгляды, он должен так и поступать.

— Вот именно, мистер Истхап, это вы верно сказали. И у него нет таких прав, чтобы оскорблять другого джентльмена, не хужее его самого, только потому, что тот не обедает за капитанским столом. И спрашивается: за что? За то, что этот джентльмен высказывает в открытую такие же взгляды, как у него самого!

Здесь мистер Биггс хлестнул плетью по камбузной трубе и посмотрел на Джека.

— Да, — продолжал Истхап, — я ощень сомневаюсь, чтобы этот парнишка вёл себя на берегу так же заносчиво, как здесь. Вот увидите: придёт времещко, когда я надену свой гражданский клиф, тогда я смою кровью нанесённое мне оскорбление, не я буду, мистер Биггс!

— Будь я проклят, если не проучу одного мерзавца, который стащил у меня штаны!

— А деньги, мистер Биггс, у вас все деньги остались целы? — спросил буфетчик.

— Я не считал, — ответил боцман величественно.

— Конещно, джентльмен выще этого, но мало ли вокруг ходит молодщиков, нечистых на руку? Вы и представить себе не можете, мистер Биггс, сколько часов и других ценностей пропадало у публики, когда я прежде гулял по Бонд-стрит.