|
— Хочешь? Девушка шарахнулась, но уже скоро ее лицо снова показалась в проеме. Она подошла вплотную к подоконнику. Худая. — Что ты ешь? — спросила она. В голосе угадывался легкий акцент. — Горох. Соленый горох. — Вкусно? — Нет, — покачал головой Игорь. — Но полезно. Хочешь? Она кивнула. Потом подумала и сделала, по ее мнению, выгодное предложение: — Хочешь, сиськи покажу? Игорь почувствовал, что кровь отлила от лица. Окаменели скулы. Он оторвал кусочек белой тряпицы, завернул горсть горошин, завязал узелок. Собрал свои вещи, молча спрыгнул вниз, подошел к окну. Девушка отступила. Предупредила: — У меня тут оружие есть. Игорь молча закинул на подоконник узелок с горохом и пошел в сторону парка. — Эй! — крикнула девушка вслед. — Ты куда? Постой! Игорь не ответил. Не обернулся. Парк оказался непростым препятствием. Разросшиеся деревья стремительно отвоевывали себе место у дряхлеющего города. Остовы домов постепенно врастали в землю, становясь частью леса. Идти через переплетение ветвей кустарника было трудно… Игорь добрался до «канавы» — самой короткой и прямой дороги, проходящей через весь восточный район города — уже к вечеру. Про это шоссе чего только не говорили в свое время. И что планировалось тут когда-то таллинское метро, и что хотели пускать по дну огромной траншеи скоростной трамвай. Кто-то даже пускал слухи о тайных убежищах. Но от всех реальных и надуманных прожектов остались только четырехрядное шоссе и система мостов. «Канаву» регулярно подтапливало, зимой заваливало снегом, а летом наносило ветошь и пыль, и все же она оставалась одной из неофициальных таллинских достопримечательностей. Сейчас, в лучах заходящего солнца, «канава» напоминала темный овраг. Посреди трассы, на зеленой полосе, тянулись к свету высокие ясени. Опутанные травами и диким виноградом известняковые стены опускались в тень. Впереди стоял обрушившись двумя центральными пролетами первый мост. Дальше Игорь отсюда не видел. Идти в сумерках по «канаве» было боязно. Морозов хорошо помнил, как однажды «бэха» соседа влетела на полном ходу в открытый канализационный люк. Провалиться в такую штуку в темноте — раз плюнуть. Морозов решил заночевать, а утром продолжить путь. Он осмотрелся, нашел подходящие заросли кустарника и, предварительно пошуровав там посохом, забрался в них. Нагнул ветки таким образом, чтобы они на них можно было лечь, устроил подобие спального места. Игорь поужинал горохом с водой и, закинув под голову узелок, заснул. После смерти Лены им владело равнодушие. Было все равно, что есть, где спать. Осталась только цель. Нужно было найти ребенка. Даже не потому, что Игорь вдруг остро почувствовал отцовский долг, а потому, что это удерживало его в уродливом мире. У многих других такого цепляющего фактора не было. Перебираясь через городские завалы, Морозов видел то, что осталось от таких людей. Мертвые тела, пустые глазницы. Толстые вороны. Среди самоубийц было немало висельников. Обмотав веревкой шею, люди выбрасывались из окон. На радость птицам. В этих раздувшихся на солнце телах Игорь с каким-то извращенно-сладостным фатализмом видел свое будущее. Открыто он не признавался себе в этом, но все же понимал: все, что ему осталось в жизни — найти сына. Где-то глубоко внутри сидела пугающая мысль: ребенок уже мертв. А значит… Давным-давно он читал в какой-то приключенческой книжке, что если затянуть эшафотный узел за ухом, то от резкого рывка ломается шея, и смерть становится не такой мучительной, как кажется. Нужно было просто дойти до дома, все выяснить. Игорь предполагал, что завтра уже доберется до нужного места. А голод… Голод можно и перетерпеть. Он спал без сновидений. |
