Позицию Михаила Фёдоровича должным образом оценили и его единомышленники — и вообще, как говорится, широкие слои общества, недаром же она распространилась по России во множестве списков.

Князь Вяземский был в восторге. «Ну, батюшка, оратор! — писал он А.И. Тургеневу. — Он и тебя за пояс заткнул: не прогневайся! Вот пустили козла в огород! Да здравствует Арзамас! Я в восхищенье от этой речи…»

Далее в том же письме сказано: «Орлов недюжинного покроя. Наше правительство не выбирать, а удалять умеет с мастерскою прозорливостью; оно ещё ни разу не ошибалось и не выбирало вокруг себя людей, от коих ложились бы слишком великие тени. Глаз его верен, нечего сказать: набирает всегда под рост, а если иногда и захватит переросшего клеймёную меру, то в надежде, что он подастся вниз и на почве двора станет расти в землю».

Вскоре к Орлову приехал его давний друг — другой такой же «с мастерской прозорливостью» удалённый и тоже, скажем так, «выпавший из фавора» бывший флигель-адъютант императора — генерал-майор князь Сергей Волконский. Его, при очередном переформировании войск, нежданно-негаданно и не спрашивая согласия, назначили командиром гусарской бригады. Подобное отношение генерал «почёл себе обидой» — и подал просьбу о «бессрочном отпуске за границу». До заграницы он, однако, не доехал, время провёл в основном в Одессе, после чего приехал в Киев, где и остановился у Орлова — соученика по пансиону аббата Николя, сослуживца по Кавалергардскому полку и, как выразился Волконский, «товарища боевой бивачной жизни»…

Волконский вспоминал это время и своего друга:

«У него собрался кружок образованных людей, как русских, так и поляков, и в довольном числе по случаю съезда на контракты, и круг даже дамского знакомства не был просто светский, а дельный. В это время у нас в России ненависть к Франции, врождённая нашими военными поражениями в войнах 1805, 1806 и 1807 годов, вовсе исчезла, кампания 12-го года и последующие 13 и 14 годов подняли наш народный дух, сблизили нас с Европой, с установлениями её, порядком управления, его народными гарантиями. Параллель с нашим государственным бытом, с ничтожеством наших народных прав, скажу, гнёта нашего государственного управления резко выказалась уму и сердцу многих и как всякая новая идея имеет коновода. Михайло Орлов по уму и сердцу был этим коноводом и действовал на просторе в Киеве, где ни предрассудки столичных закоренелых недвигателей, лиц высшего общества, ни неусыпный и рабскоусердный надзор полиции, явной и секретной, не клали помехи в широком действии и где съезд на контракты образованных людей давал случай узнавать людей и сеять семена прогресса политического».

Из сказанного можно сделать вывод, что Орлов, не будучи официальным членом тайного общества, весьма активно участвовал в общественной или даже политической жизни.

Далее Волконский пишет:

«Я взошёл в кружок людей мыслящих, что жизнь и дела их не ограничиваются шарканьем и пустопорожней жизнью петербургских гостиных и шагистикой военной гарнизонной жизни, и что жизнь и дела их посвящены должны быть пользе родины и гражданским преобразованиям, поставляющим Россию на уровень гражданского быта, введённого в Европе в тех государствах, где начало было не власть деспотов, но права человека и народов…»

Всё это так, да только куда было деться Орлову от той самой «шагистики военной гарнизонной жизни», коли он продолжал служить и рассчитывал на какое-то продвижение по службе? Вернее, не на «какое-то», а на такое, что соответствовало бы его уровню, опыту и заслугам!

«Когда весною 1819 г. открылась вакансия начальника штаба гвардии и друзья Орлова в Петербурге захотели выставить его кандидатуру на эту видную должность, он решительно отверг их предложение.