Так продолжалось до тех пор, пока, проснувшись однажды утром, Марико не обнаружила, что вся ее кожа стала такой же блестящей и отечной, как кожа лица. Ее нога, когда она трогала ее, больше напоминала ногу куклы, чем живого человека. Расстроенная, она снова обратилась к доктору. Ее обследовали еще раз и сказали, что это заболевание связано с поджелудочной железой. Снова ей прописали лекарства, которые она аккуратно принимала.

Неделю спустя Марико проснулась утром вся в поту. Она села на кровати — сердце у нее колотилось, как у стайера. Во сне ей приснилась кровь. Она посмотрела на подушку и увидела на наволочке красно-коричневое пятно.

Она механически дотронулась до лица, и ее пальцы оказались в крови и еще в чем-то непонятном. В истерике она стала звать меня. Я настоял, чтобы ее положили в больницу.

Марико вся исхудала. Дыхание ее было затруднено, но доктора не находили заболевания дыхательных путей или легких. Из пор ее кожи продолжала выделяться какая-то жидкость. Марико твердила, что у нее под кожей что-то есть. Жидкость послали на исследование, но тесты сделали не сразу, потому что лаборанты были загружены работой.

Марико с каждым днем становилось все хуже, она перестала есть и медленно угасала. Когда она впала в кому, доктора не могли объяснить это, как и все ее предыдущие недомогания.

Через неделю Марико умерла, так и не придя в сознание. Я даже не мог ей сказать “прощай” или “я люблю тебя”, хотя я просидел возле нее, полуспящей-полумертвой, все эти долгие дни и ночи...

Пустые тарелки и бокалы смотрели на них с поблескивающего стола. Все было съедено и выпито.

— Единственным утешением, — горько усмехнувшись, сказал Сато, — было то, что лаборатория наконец разобралась, в чем дело. Оказалось, что крем для лица, которым пользовалась Марико, содержал похожие на парафин полимеры, аналогичные тем, что применяют в производстве лаковых красок. Лосьон растворял этот полимер, позволяя ему проникать в кровь. Поры кожи забивались, доступ воздуха прекращался. Это повлияло на внутренние органы, включая мочевой пузырь и поджелудочную железу.

Я был поражен как громом, услышав это! С сердцем, разрывающимся от боли, я немедленно принял меры, чтобы изменить формулу продукции “Икиру”, и начал сам проверять все ингредиенты. Но вплоть до 1979 года Министерство здравоохранения Японии продолжало получать жалобы тысяч людей, пострадавших от “кокухисё” — синдрома черной кожи, который возникал от присутствия ядовитых веществ в некоторых кремах, производимых компанией.

Через шесть месяцев после смерти Марико, когда я снова обрел способность думать о чем-либо, я основал “Кэсёхин когай хигайся-но кай” — “Ассоциацию жертв косметики”, вложив в нее всю прибыль от “Икиру”.

Слушая рассказ Сато, Николас искренне ему сочувствовал. Ведь Марико была не единственной жертвой “кокухисё”. Другие также жестоко страдали и умирали. И материальное возмещение, как хорошо понимал Николас, не избавляло его от чувства вины перед ними.

Повертев пальцами стоявшую на столе чашку, Сато накрыл ее ладонью.

— Скажите мне, Линнер-сан, испытывали ли вы когда-нибудь от любви что-либо, кроме удовольствия?

Николас резко поднял голову.

— Естественно, бывают моменты боли, страдания, иногда гнева, но это ненадолго, на день или два. Потом они исчезают, как снег под лучами весеннего солнца.

— Я имею в виду совсем другое. — Сато покачал головой, втянутой в плечи. — Опыт в этом деле ничего не значит. Чувствовали ли вы себя, Линнер-сан, когда-нибудь пленником любви? Как будто вы любите вопреки желанию, а не вследствие него. Вы должны это понимать. — Сато рывком убрал руку, и Николас увидел, что вместе с ней исчезла со стола и тонкая фарфоровая чашечка.