Примерно с девяти до двух она оставалась одна, читая по заданию Сунь Сюня выдержки из книг, которые он приносил. Акико была великолепным читателем, с прекрасной памятью и большим словарным запасом. Она была прилежна, временами учение просто поглощало ее.

Когда Сунь Сюнь возвращался из своих ежедневных походов за пределы района, они снова уединялись в маленьком саду, независимо от погоды. Оба брали блокнот из рисовой бумаги, кисточку из собольего меха и горшочек с чернилами. Поначалу Акико было нелегко. Ее сердце пылало от ярости, часто она содрогалась от избытка адреналина в крови. Ее голова гудела от переполнявших ее назойливых чувств, тогда Акико вспоминала ту ночь, и страх разом улетучивался, сменяясь холодной, подчиненной разуму ненавистью, разраставшейся подобно сорной траве в неухоженном саду.

Поэтому Акико отказалась от живописи. Она еще могла смириться с довольно мягким тай-чи, с долгими часами зубрежки, но это... это было уже чересчур.

Так она и сказала, когда ей впервые вручили этот альбом и кисточку. А Сунь Сюнь посмотрел на нее сверху вниз и ответил:

— Кодомо-гундзин, я боюсь, что дал тебе слишком хорошее имя. Прежде чем учиться боевым искусствам, надобно постигнуть науку невозмутимости.

— Но живопись... — Она произнесла это таким тоном, будто говорила о поприще мусорщика.

Сунь Сюнь молча поразмыслил, не дал ли он маху. Интересно, можно ли обучить это необузданное юное создание самой трудной науке — науке терпения? Он мысленно пожал плечами. Это должна определить ее собственная карма, а его карма — обучать ее. А уж потом...

— Прежде чем мы сможем приступить к изучению обороны, твое сердце должно очиститься от ненависти, — сказал он. — А для этого тебе потребуется некий канал. Я прикладываю эту пиявку к внутренней стороне твоего предплечья, и она высасывает из тебя кровь.

— Но они скоро опять начнут искать меня!

— Ты ведь больше не одинока в этом мире, кодомо-гундзин, — сказал он, ставя рядом с ней горшочек с чернилами.

Она отвела от него глаза и посмотрела на необъятный белоснежный простор бумажного листа, лежавшего у нее на коленях.

— Но я даже не знаю, как рисовать, — сказала она с жалобными нотками в голосе.

Сунь Сюнь с улыбкой взглянул на нее сверху вниз.

— Тогда давай начнем с основных правил.

Поначалу она огорчалась, когда шел послеполуденный дождь, потому что яркого освещения не было, и им приходилось заниматься другими уроками вместо живописи. Но со временем, когда Акико кое-чему научилась, она с нетерпением ждала этого дождя, потому что они просто сидели в открытых фусума, где было тепло и сухо, и при рассеянном свете рисовали косые скрещивающиеся дождевые струи.

Да разве могла Акико когда-либо прежде помышлять, что скверная погода будет так радовать ее? Пока остальное человечество медленно брело по домам слякотными улицами, сгибаясь под тяжестью своих пожитков, дрожа под порывами ветра, мокрое до нитки, она спокойно обмакивала кисточку в чернила и прикасалась ею к бумаге.

И вот мало-помалу, так плавно, что Акико этого и не заметила, ненависть покинула ее сердце, утекла по тому самому каналу, которым Сунь Сюнь счел нужным обеспечить ее. Картины Акико стали мягче, воздушнее, они как бы струились по бумаге, делаясь живыми, одушевленными, и это проявлялось в линиях и фонах, да так, что удивлялся даже сэнсэй, которому понадобилось очень много времени, чтобы добиться такого же мастерства.

И вот пришло время, когда Сунь Сюнь решил, что Акико пора переходить к более сложным наукам. Однажды, когда с неба валил густой снег, выбеливая свойственные Японии зелено-бурые пейзажи, сэнсэй заставил Акико провести бессонную ночь.