Это было слишком для Акико, и она упала навзничь, ударившись плечом о пол. Глаза ее закатились; в какой-то миг она услышала шум ветра и усомнилась в его реальности. Боль и чудовищное желание перенесли ее на черную равнину. Она услышала слова Сунь Сюня: “Есть способ — и, если ты будешь терпеливой, я научу тебя ему — изучить внешний облик врага настолько, чтобы понять его внутренний мир”.

Акико потеряла сознание.

Осторожный стук в дверь вывел его из состояния глубокой медитации. Николас ждал этого стука. Взгляд его сфокусировался на городских крышах, и, вновь приведя свое дыхание в норму, он встал. Молча съел свой завтрак, состоявший из зеленого чая и рисовых кексов. Затем легко одевшись, и перебросив через плечо небольшую черную сумку, вышел из отеля. Было начало одиннадцатого.

Он прошел два квартала на восток, потом на юг и оказался в Тораномон-тё. Пересек маленький, аккуратно прибранный парк на дальней стороне Сакурададори и вышел в сантёмэ, в третий квартал Тораномона. В Токио нет точных уличных адресов — особенность, которая озадачивает всех иностранцев. Вместо этого огромный город делится сначала на ку — городские районы, затем на зоны — такие, как Гиндза, и, наконец, на те. Внутри те пронумерованы тёмэ и кварталы.

В тринадцатом квартале Николас наконец нашел то, что искал. Здание выходило прямо на маленький старинный храм, позади которого был расположен холм Атаго.

Войдя внутрь, Николас переоделся. Из черной сумки, которую взял с собой, он вынул белые хлопчатобумажные брюки с широкими штанинами, удерживающиеся сверху туго затягивающимся поясом. Поверх он надел широкую куртку, завязывающуюся отдельным черным поясом низко на бедрах. И наконец, он облачился в хакама — традиционную черную юбку с разрезом, которую носят лишь мастера кэндо, кюдо и сумо или имеющие черный пояс в айкидо. Она также затягивалась низко на бедрах, чтобы усилить ощущение концентрированности, по традиции, берущей начало от самураев.

Одевшись, Николас поднялся на один пролет по идеально отполированным деревянным ступенькам. В голове застучало от клацающих звуков сталкивающихся деревянных боккэнов. Ему вдруг вспомнилось прошлое лето. Они с Лью Кроукером были в нью-йоркском додзё, и он наблюдал за выражением глаз своего друга, который впервые видел молниеподобное кэндзюцу.

К дружбе Николас всегда приходил медленно и осторожно, по той причине, что это понятие для восточного человека значило намного больше, чем для западного. Для него дружба означала обязанность, защиту чести друга, железные узы, не доступные западному пониманию. Но Лью Кроукер, сблизившись с Николасом, усвоил это и сам решил стать его другом.

Они пообещали друг другу, что после того как Кроукер вернется из Ки-Уэста и завершит дело об убийстве Анджелы Дидион, они поедут ловить голубую рыбу или акул у Монтока. Теперь это никогда не произойдет. Кроукер погиб, и Николасу так остро не хватало его, что он чувствовал почти физическую боль.

Он знал, что нужно очистить сознание, готовясь к тому, что ожидало его наверху, но не мог изгнать воспоминания о друге из своего сознания. Он вспомнил их последнее, почти японское прощание, исполненное сдержанных чувств.

Они сидели в “Митита”, японском ресторане, где прежде часто бывал Николас. Их обувь осталась за деревянным порогом комнаты, покрытой татами, — тяжелые рабочие ботинки Кроукера рядом с легкими, как перо, мокасинами Николаса. Они сидели на коленях друг против друга. Между ними стояли дымящийся чай и подогретое сакэ в маленьких глиняных чашечках. Вот-вот должны были подать суси и тонкацу.

— Во сколько ты улетаешь? — спросил Николас.

— В полночь, — усмехнулся Кроукер. — Это самый дешевый рейс.