Наверное, ничего принципиально не изменилось: они тоже любили, страдали, совокуплялись, размышляли, мечтали, страшились смерти и так далее.

Спрашивается, зачем тогда эта вся наша проклятущая кровавая маета? Уверен, Илюша Шепотинник куда счастливее нас, считающих, что мы живем во имя какого-то высшего смысла.

Ничего подобного, господа! Пустая м`ука! Маета. Прах и тлен!

— Что такой задумчивый, — возвращается Мая, — как верблюд? — Она наполнена силой и жизненной энергией, и это почему-то мне неприятно.

— Откуда знаешь Крутоверцера? — начинаю наступление.

— Какая разница, — бьет меня по руке. — Противный какой. А ведь будешь, как сыр в масле.

— Бесплатного сыра не бывает, — огрызаюсь.

— Прекрати. Все хорошо: бомбу уже обезвредили, твои раны заживут, и начнем работу.

— Я дал согласие?

— Слава, — укоризненно смотрит, как кукла, которую не хотят покупать. — Если есть самая крышастая «крыша», то она к нашим услугам. Пользуйся.

— За тридцать три процента, — горько усмехаюсь.

— Почему? Сорок девять.

— А пятьдесят один кому? Им, — мотаю головой в сторону кладбищенских ворот, где рассасывается опухоль скорбной толпы. — Им? Что? Делится надо, как завещал товарищ Лифчик?

— Да!

— А вот не понимаю, — продолжаю вредничать, — зачем им наши миллионы? Мало нефти, газа, золотых и алмазных приисков, леса…

— Дело в принципе, — получаю ответ. — В государстве все должно находиться под контролем.

— Государство берет меня под контроль?

— Ну и что? — всплескивает руками. — Тебе, какая разница? Радуйся, что ты кому-то нужен.

— А как можно взять под контроль сумасшедшего?

— ?!

— Я говорю об Илье.

— А что он? — Передергивает плечиками. — Ему тем более все равно.

— Ты мне не нравишься, — признаюсь, — своим практицизмом.

— А как женщина, — кокетничает, — нравлюсь?

Я нервничаю и напоминаю, что у неё горе, а она ведет себя вызывающе странно.

— Жизнь продолжается, — берет за руку. — Поехали.

— Куда?

— К нашему этому… феномену.

Я не знал, что делать: то ли смеяться, то ли плакать? Разительные перемены с той, которая казалась самим совершенством. Черт знает, что происходит! Остается смеяться сквозь слезы и прощаться с иллюзиями.

— Прости, — говорю. — Во-первых, вообще не знаю, где он, а во-вторых, эксплуатировать его ради наживы…

— Кто бы говорил, — фыркает. — Сам его в хвост и гриву…

— Это была игра.

— Играй дальше, — топает ногой. — Кто мешает?

— Да, вы все, — отвечаю в сердцах, и развиваю мысль о том, что, когда у кого-то получается фарт, то сразу появляются ядовитые мухи, готовые искусать до крови везуна.

— Что? Я — муха? — искренне оскорбляется Мая. — А ты!.. Ты навозная куча! Ты — ничто! Ты — пустое место! — И неожиданно заливается слезами. Ты… ты… Я хочу, как лучше… а ты…

Самое страшное для меня — женские слезы. С гневными стервами одно удовольствие говорить.