— Слива на кухне, сейчас принесу, — сказал я. — Смотри, какой кораблик, — указал на парусник, изображенный на коробке. — Смастеришь? Вытащил плотный пакет. — Работай, парень, — высыпал на стол пластмассовые пазлы. — Нравится?

— Ыыы, — протянул ломкие руки к новой игрушке. — Море, белый пароход, чайки. Чайки — птицы. Птицы кричат. Птицы летают, а люди нет. — Перебирал детали. — Почему люди не летают? Чехов — гений. Он выпил бокал шампанского и умер. Нельзя пить шампанское, а слива сладкая. Как сладкая? Сладкая как сахар? Сладкая как сироп? Сладкая как мед?

— Достал ты меня сливой, — проговорил я. — Пойду, поищу.

В доме наблюдался идеальный порядок, будто в краеведческом музее, где проходила экспозиция: «Быт россиянина начала ХХI». Все вещи были функциональны: горка с посудой, стол, кровати, стулья, швейная машинка и так далее. На стене в рамках висели фотографии — глянцевый привет из прошлого. Правда, иногда возникает впечатление, что на этих фотках не мы, счастливые, а некто другие из иной совсем жизни, осветленные надеждой и верой в свою уникальную неповторимость. Увы, время сожрало и надежду, и веру, и любовь, оставив только их жалкие ветошные ошметки. Мы вытираем свои стареющие души этим грязным тряпьем и считаем, что живем.

Я зашел на кухню. Она была чиста, как провизорская. Лишь скулящие мухи нарушали эту чистоту. Впрочем, на них тоже была найдена управа: свисающая клейкая лента крепко принимала аппетитные тушки.

Я открыл холодильник и обнаружил в банке сливы. Вывалив в тарелку фруктовые эллипсоиды цвета сиреневых сумерок, помыл их. Бросил одну фруктовину в рот — задумчиво её переживал, как верблюд каракумскую колючку. Возникло странное ощущение, будто я уже проживал эти мгновения: стоял у окна, смотрел на летнее подворье и жевал сливу? Де-жевю? Не случился ли некий временной слом, и я оказался в стране, проживающей по сталинскому летоисчислению.

Радостный лай пса вернул меня в действительный мир — по дорожке шла Лидия, нагруженная хозяйственными сумками. Я поспешил на помощь, обратив внимание, что женщина заметно сдала — похудела и поблекла. Прежние жизнелюбивое блистание в глазах угасло, вместо него — тлеющие угли притомленных зрачков.

— Привет, Славик, — передала сумки. — Давно ждешь?

— Нет, — ответил, заметив, что так себя гнобить нельзя.

— А, — махнула рукой. — Я на себе крест поставила.

— Прекрати, — возмутился. — Начинаем новую жизнь.

— Но в этой жизни мне места нет, — проговорила с обреченностью жертвы.

— Все будет хорошо, — стоял на своем, идя за Лидией к дому, — и даже лучше.

— Как Илья? — прервала мои оптимистические уговоры.

— Собирает парусник и просит сливы.

— Парусник?

— Подарок, — объяснил я, и мы, наконец, зашли в кухню.

— Сейчас покушаем, — сказала Лидия, опускаясь на табурет.

Я обратил внимание на её руки: вены набухли и неприятно синели.

— Не болеешь? — насторожился.

— Не знаю, — вздохнула. — Жарко, устала.

— Вот, — сказал я, выуживая из кармашка рубахи банковские билеты оf America. — Тут шесть сотенок: пять васькиных и одна моя, но будет больше.