— Что будем делать? — вопросил, когда мой товарищ припарковал БМВ у соседнего дома, и появилась возможность выйти к такой-то матери из машины.

— Иди, сдавайся, — пошутил Василий. — Но лучше без топора.

— Думаешь, нас снова прессуют?

— Разберемся, — хныкнул. — Если заметут в ментовскую, признавайся во всех грехах, но про аутиста ни слова.

— Почему?

— Без комментариев.

— Почему меня, блядь, заметут? — уточнил вопрос.

— Мне так, блядь, кажется, — рассмеялся мой друг.

Его жеребячий смех вызвал у меня взрыв ярости. Что же это происходит, епц-поц-перетопц? По какому праву меня держат за болвана? Такое впечатление, что участвую в праздничном шоу, где мне определена роль паяца без слов?

— Слов у тебя много, — сказал на это г-н Сухой. — А дела делают другие.

— Какие дела?

— Пах-пах! — пальцем «выстрелил» в невидимую цель. — Все будет о`кей. Это я тебе обещаю.

— О`кей? — взвинтился. — А вот, если Илюху пристрелили, как собаку?

— Как можно пристрелить дух? — удивился Василий. — А ты, родной, топай на голгофу, — открыл дверцу. — И думай о миллионе. Мысль о нем будет тебя бодрить.

— А вот не пойду, — завредничал я.

— Иди, — серьезно проговорил. — Так надо, Слава. — Посмотрел на меня с неким смыслом, ему только известным.

— Кому надо? — смутился я. — Мне не надо.

— Для дела надо, правда.

— Для дела, е` вашу мать, — ругнулся. — Бить больно будут меня, а не вас.

— Бабки на лечение у нас есть, — пошутил. — Ты же знаешь?

— Ничего я не знаю, — выбирался из лимузина. — Если будут дубасить сильно, сдам всех, — я тоже шутил. (А, может, и нет?).

У меня возникло стойкое впечатление: Вася что-то не договаривает; лучший друг и не договаривает? Ну, что за времена такие не романтические, а блядско-казуистические? Не разыгрывается ли некая комбинация, в которой я должен сыграть роль приманки? Готов ли я исполнить роль подсадного крякающего селезня? Чувствую, не готов. Гнутого на голову Илюшу надо беречь, а мной, значит, можно и пожертвовать, подставив под нож карательной системы? Обидно, господа бандиты, обидно. А что делать?

Эх, где наша не пропадала, и я плетусь в сторону подворотни, где стоит, как член правительства перед народом, страж порядка, а рядом с ним зевают зеваки. Приблизившись, вижу в глубине родной подворотни скорчившегося человека. Он лежит на асфальте в позе эмбриона, зажав голову руками, и делает вид, что мертв. Впрочем, мертвее не бывает, если судить по луже темновато-винной крови.

— Куда? — тормозит меня молоденький сержант, держащий в руках шипящую, как гадюка, радиацию. — Не положено.

— Я тут живу, — говорю. — Квартира девятнадцать.

— Не положено.

— А капитан Горкин там? — спрашиваю по наитию.

Сказать, что наш двор был завален трупами, как бревнами, нельзя. Один из неудачников валялся у подъезда, ещё один находился в стареньких «жигулях», прошитых старательными автоматными очередями. Битое стекло скрипело под ногами, и пускало солнечных зайчиков.