— Изя, — сказал я, доставая из саквояжа свою лучшую визитную карточку, на которой каллиграфическим почерком было выведено «Владислав Антонович Тарановский, коммерсант». — У меня к тебе будет одна деликатная просьба.

— Все что угодно для тебя, Курила! — с готовностью отозвался Изя.

— Мне нужно, чтобы ты… поработал моим слугой, — сказал я, стараясь не рассмеяться.

Изя замер, и его лицо вытянулось.

— Кем, кем? Слугой? Ой-вэй, Курила, не делай мне нервы! Я — Изя Шнеерсон! Коммерсант из Одессы, золотопромышленник! И чтобы я в ливрее с поклонами объявлял о твоем приходе? Да если кто-нибудь на Молдаванке про такое узнает — меня же все засмеет!

— Ну, не в ливрее, — усмехнулся я, — а в твоем обычном сюртуке. И не объявлять, а просто отвезти мою визитку и рекомендательное письмо от госпожи Верещагиной в особняк графа Неклюдова. И узнать, когда его сиятельство сможет меня принять. Понимаешь, так положено. Это покажет наш статус, нашу солидность. И, знаешь, Изя, в таких местах очень трудно встретить приятелей с Молдаванки!

Изя еще долго сокрушался, причитал, что это унизительно для человека его положения, но последний мой довод возымел действие, и в конце концов гордый сын еврейского народа согласился. Он надел свой лучший, хоть и немного помятый, сюртук, придал лицу самое важное и независимое выражение, на какое был способен, и отправился на Мойку.

Вернулся он через час, сияющий и гордый.

— Таки я тебе скажу, Курила, это было что-то! — возбужденно рассказывал он. — Дворецкий у них чисто адмирал на шканцах! Но я с ним поговорил, как коммерсант с коммерсантом. И что ты думаешь? Его сиятельство велел передать, что ждет тебя сегодня, в два часа пополудни!

В назначенное время я, облачившись в свой самый дорогой костюм и начистив до блеска сапоги, уже подъезжал на извозчике к особняку графа Неклюдова на набережной Мойки. Это было величественное, строгое здание в классическом стиле, с колоннами и гербом над входом.

Дворецкий, очевидно, тот самый, что так впечатлил Изю, провел меня в приемную. Это была огромная, залитая светом комната с высокими потолками, расписанными какими-то античными сценами. В углу стоял камин с порталом из малахита, на стенах, обитых штофными обоями, висели потемневшие от времени портреты предков графа в напудренных париках. Кругом стояла старинная, явно не петербургского производства мебель, а на полу лежал огромный персидский ковер. Было очень тихо, слышался только мерный ход больших напольных часов в углу.

Присев в неудобное, но очень красивое кресло, я принялся ждать. Время тянулось мучительно долго, и я уже начал нервничать, как вдруг дверь в кабинет графа с шумом распахнулась, и из нее красный как рак вылетел какой-то купец в отменного сукна сюртуке.

— Мошенники! Грабят средь бела дня! — кричал он, размахивая руками. — Я жаловаться буду! Самому государю-императору напишу! Всю правду расскажу! Меня все услышат!

Роскошная борода купчины тряслась от возмущения, чувственные губы дрожали от обиды. Характерный «цекающий» выговор обличал в нем уроженца русского Севера.

Вслед за ним в приемную вышел и сам граф Неклюдов — высокий блондин с пышными нафабренными бакенбардами, по моде, плавно переходящими в небольшую бороду. Он был спокоен и невозмутим, только тонкие аристократические ноздри его слегка раздувались от гнева.

— Успокойтесь, любезный, — сказал он холодным, звенящим голосом. — И не смейте повышать голос в моем доме. Это ваши дела, меня они не касаются. Прощайте!

Купец еще что-то кричал, грозил судом, но лакей уже вежливо, но настойчиво выпроваживал его за дверь.