Меня провели в просторный, но строго обставленный кабинет. В углу висели иконы и старообрядческий восьмиконечный крест. За огромным письменным столом сидел сам Василий Александрович. Теперь я мог рассмотреть его получше. Это был мужчина лет сорока, крепкий, широкоплечий, с окладистой, ухоженной бородой. Но самое примечательное в нем были глаза — умные, цепкие, пронзительные.

— Господин Тарановский? — спросил он, смерив меня хозяйским взглядом и указав на кресло. — Помню, у графа Неклюдова виделись. Чем обязан?

Он сразу перешел на ты, что меня нисколько не смутило. Это была манера уверенного в себе человека, не привыкшего к столичным политесам.

— Василий Александрович, я пришел к вам не как проситель, а как возможный союзник, — начал я без обиняков, решая сразу задать тон разговору. — Я, как и вы, имею веские причины быть крайне недовольным делами в Главном обществе российских железных дорог.

Кокорев удивленно вскинул брови.

— Вот как? Про этих мошенников наслышаны и в Сибири? Любопытно, право слово, любопытно! И какие же у вас могут быть причины для недовольства, позвольте узнать? Мои-то всем известны, я их не скрываю.

— Мои интересы — это быстрая и дешевая доставка грузов из Сибири в центр России, — ответил я. — Ваше общество обещало построить дорогу до Нижнего Новгорода, но за пять лет осилило лишь сто восемьдесят верст до Владимира. Мои дела, как и дела многих других коммерсантов, страдают из-за воровства и бездействия французских директоров. Я знаю, что вы, как крупный акционер, теряете на этом огромные деньги и ищете способ изменить ситуацию.

Мои слова произвели эффект. Кокорев увидел во мне не просителя, а осведомленного человека с общей проблемой. Его лицо помрачнело, а глаза загорелись гневом. Он со всего маху приложился широкой ладонью по дубовой столешнице.

— Теряю⁈ — взревел он. — Да они грабят нас средь бела дня! Мошенники! Подлецы! Пригрели на груди кучку парижских воров, которые набивают карманы нашими русскими деньгами! Это не общество, а какой-то вертеп! Все директора, все управляющие — французы! И думаешь, им надо, чтобы наши русские дороги действительно работали? Черта с два!

Он вскочил и заходил по кабинету, экспрессивно жестикулируя. Теперь он говорил не со случайным визитером, а с человеком, который понимает его боль.

— Воруют на всем! На подрядах, на материалах! Сметы раздувают втрое! А их главный, мусью Колиньон, отгрохал себе особняк похлеще великокняжеского! За полгода на содержание их шайки дармоедов ушел миллион шестьсот тысяч! И за что? За дорогу до Владимира, куда никому и ехать-то не надобно! Тьфу!

Я позволил ему выпустить пар, а затем задал следующий вопрос, который давно меня интересовал:

— Я понимаю, Василий Александрович. Но одного не могу взять в толк. Ты — человек дела, знаменитый откупщик. Зачем вам вообще понадобились эти железные дороги? Дело новое, рискованное. Неужели один лишь патриотизм и вера в государево слово?

Кокорев резко остановился и изумленно посмотрел на меня. Вопрос застал его врасплох. Он снова сел за стол, немного остыв, и дернул за шнурок звонка.

— Митька! Квасу нам! Моего фирменного! — крикнул он в сторону двери и, повернувшись ко мне, уже более спокойным тоном признался: — Угадал ты, Владислав Антонович. Угадал. Откупную систему-то, слышь, скоро отменят. Сведения у меня верные. Вот и ищу, куда капиталы приложить. Думал, вложусь в дело верное, государственное, а оно вон как обернулось…

«Так вот в чем корень! — пронеслось у меня в голове. — Он ищет новое поле для своей кипучей энергии и огромных денег. И зол, потому что его обманули и не дали развернуться».