— На Английскую набережную. Там банковский дом. Не волнуйся, это недалеко!

— О, банкиры? Банкиры — это хорошо! — повеселел Изя и вскоре, весело насвистывая, отправился по указанному адресу.

Через час он вернулся с вестью, что Штиглиц ждет меня немедленно.

* * *

Банкирский дом «Штиглиц и К°» располагался на Английской набережной, в роскошном особняке, который своим строгим, но изысканным великолепием из серого и розового гранита не уступал дворцам великих князей. Барон уже ждал. Высокий швейцар проводил меня через анфиладу комнат, где в оглушительной тишине, нарушаемой лишь скрипом перьев и шелестом ассигнаций, работали клерки в одинаковых черных сюртуках. В таких местах меня всегда охватывала тревога: казалось, что воздух здесь пропитан запахом денег, сургуча и какой-то холодной, расчетливой власти. Хуже только дороги в Чаде, где поминутно ждешь засады исламистов.

Наконец меня ввели в кабинет самого барона — в огромную, залитую светом комнату с высоким потолком, отделанным полированным красным деревом. Из высокого, от пола до потолка, окна открывался величественный вид на Неву, на шпиль Петропавловской крепости. Мебели было немного: массивный письменный стол, несколько глубоких кожаных кресел и огромный несгораемый шкаф во всю стену. Никаких картин, никаких безделушек. Чисто деловая, по-немецки стерильная обстановка.

За столом сидел Александр Людвигович Штиглиц. Это был высокий, худощавый, подтянутый старик лет шестидесяти, с абсолютно седой, почти белой головой и пронзительными, очень живыми голубыми глазами на строгом, аскетичном лице. Он был одет в безупречный черный сюртук, и вся его фигура дышала властью, уверенностью и той особой породой, которую дают не титулы, а огромные деньги.

— Господин Тарановский? — сказал он, вставая при моем появлении. Его голос оказался на удивление мелодичным, но при этом с твердыми, стальными нотками в глубине бархатного баритона. — Я получил вашу записку. Вы пишете, что у вас есть ко мне дело, касающееся Главного общества российских железных дорог. Я внимательно слушаю вас.

Понимая, что с таким человеком нужно говорить прямо, без околичностей, я немедленно перешел к сути вопроса.

— Ваше превосходительство! Я представляю интересы наследников покойного помещика Левицкого, чье имение во Владимирской губернии оказалось в центре интриг, связанных со строительством Московско-Нижегородской дороги…

Я вкратце, но точно изложил ему всю историю: и о визите французов, и о дуэли, и о подложном иске Мезенцева, и о давлении на сирот с целью заставить их за бесценок уступить землю, необходимую для строительства моста.

Штиглиц слушал меня не перебивая, его тонкие, бескровные губы были плотно сжаты.

— Весьма печальная история, — сказал он, когда я закончил. — И, увы, весьма типичная для дел этого… общества. Но я не совсем понимаю, при чем здесь я?

— Вы, барон, — ответил я, — один из главных кредиторов этого общества. И, как мне известно, крайне недовольны тем, как французы ведут дела. Я пришел к вам как к тому, кто напрямую заинтересован в скором строительстве.

Барон посмотрел на меня с каким-то странным, почти сочувственным выражением.

— Молодой человек! Я действительно крайне обеспокоен положением дел в этом обществе и весьма опасаюсь за свои капиталы. Но касательно затронутого вами вопроса — увы, кажется, вы плохо информированы!

— То есть? — не понял я.

— А то, уважаемый, что все необходимые земельные участки были выкуплены и все земельно-правовые споры урегулированы!

Произнеся это, барон дернул за шнурок звонка над своим столом. Вошел секретарь, подтянутый молодой человек нерусского вида.

— Принесите мне папку по владимирскому участку дороги, — распорядился барон.