– Оставьте нас в покое! – выкрикиваю я, после чего скрываюсь в доме и с силой захлопываю дверь.

– Я уже знаю, что мы увидим завтра на первой полосе.

Мрачный голос Карин доносится с верхней ступени. Бессильно поворачиваю голову.

– Прости.

Карин закатывает глаза.

– Ты всегда это говоришь… Кстати, Ханна закрылась в комнате. Может, ты попробуешь?

– Закрылась?

– Да, закрылась. Сама.

Ясмин

Я просыпаюсь, но заметно позже семи, и в голове не звучит его голос. При этом я чувствую себя как с похмелья, и на память тотчас приходит вчерашний вечер. Протягиваю руку, туда, где должна бы лежать Кирстен, но вспоминаю, что она хотела съездить к себе домой, покормить Игнаца и потом закупить продуктов. Похоже, уже ушла – из ванной и с кухни ничего не слышно. Пожалуй, так даже лучше, и это что-то вроде отсрочки. Когда Кирстен вернется, мы позвоним Каму. Мне нужно взглянуть на результат лицевой реконструкции. Конечно, это необходимо. Тем более что после вчерашнего у меня появился еще один повод увидеться с ним. «Это может оказаться крайне важным, Ясмин, – сказала фрау Хамштедт. – Возможно, даже поможет установить личность похитителя и понять его мотив. В конце концов, это выглядит чем-то личным, вам не кажется?» «Или кто-то просто прочел репортаж в газете и решил развлечься…» «Возможно. В любом случае вам стоит немедленно поговорить с комиссаром Гизнером».

Уже при мысли об этом хочется тут же уткнуться в подушку и спать дальше. Но разве это возможно, если ты, Лена, сотней лиц смотришь на меня со стен? Призывно улыбаешься мне с бесчисленных заметок, которые я развесила по комнате? Так что я признаю поражение и поднимаюсь.

В квартире действительно никого, Кирстен уже ушла. Еще сонная, я плетусь на кухню, набираю стакан воды из-под крана и принимаю болеутоляющее. Как всегда на полтаблетки больше положенного. В памяти вновь оживает вчерашний вечер. Встреча с фрау Хамштедт. Видит бог, я не предполагала, что наш разговор потечет в подобном русле. Я лишь хотела объяснить ей, почему пришла к мысли, на первый взгляд и в самом деле абсурдной, что те письма могли быть от детей. Я не хотела показаться сумасшедшей, из тех, кого не помешало бы поместить в палату без дверных ручек. Только-то и хотела сказать, что у детей – особенно у Йонатана – есть все основания разочароваться во мне. Возненавидеть меня. Посылать письма, которые напомнили бы о моей вине. Я воспользовалась добротой Йонатана, его подарком и доверием, чтобы убить его отца. После чего убежала на свободу без оглядки – пусть и под машину, однако убежала. Сначала отняла у них все – их отца, их мать в собственном лице, их дом, – а потом оставила одних.

Но, пока я рассказывала фрау Хамштедт о своем бегстве, меня относило все дальше, и я так погрузилась в свой рассказ, что казалось, пережила все по новой. Я бежала по лесу. Ощущала неровности земли и спотыкалась, чувствовала, как ветви хлещут по лицу и царапают кожу. Слышала хруст веток и собственное напряженное дыхание, и все было таким реальным… Момент, когда я выскочила из-за деревьев на дорогу. Машина, которая меня сшибла. Пестрые искры, вспыхнувшие перед глазами. Жесткий, глухой удар, когда тело распласталось по асфальту. Как я заморгала, когда услышала, словно под стеклянным куполом, голос водителя.