«Для корпуса Милорадовича дворянством дано по пуду муки и четверику овса с души…» — записал в дневнике генерал-лейтенант князь Волконский.

К Калуге стекались резервные войска. Пришли, например, восемь эскадронов кавалерии и четыре артиллерийские роты из расформированного Смоленского резервного корпуса. Судя по тому, что пехота корпуса осталась сдерживать неприятеля, а кавалерия была отослана, качество ее было невысоко. Кто ж из военачальников станет отдавать хорошие войска?

Сформировать батальоны и эскадроны было даже не полуделом — их следовало подготовить к тому, чтобы сразу вести в бой, так что поспешать в ущерб качеству подготовки было нельзя. Михаил Андреевич сутками не слезал с коня, объезжая стоянки полков, проводил смотры прибывающих войск — работа напряженная, хлопотная, но рутинная. Повсюду наблюдалось одно и то же: не хватало оружия и боеприпасов, отсутствовали пушки, снаряды и транспорт. Учить рекрутов зачастую было некому, массы людей пребывали в бездействии.

«Ближайшие к нам войска в Калуге — малые числом, слабые составом, и начальствовавший ими генерал от инфантерии Милорадович по единообразному одеянию называл их воинами», — саркастически писал генерал Ермолов, начальствовавший штабом 1-й Западной армии.

Впрочем, в Петербурге рассуждали, что Михаил Андреевич как-нибудь да сумеет, он все выдержит. Однако — не выдержал…

«В августе 1812 года Милорадович заболел глазами, он не мог переносить света и двое суток сидел с завязанными глазами в темной комнате. На третий день ему докладывают о приезде курьера из армии. Не в состоянии будучи читать, он приказал адъютанту объяснить ему содержание привезенных бумаг.

Это были письма Барклая-де-Толли и Ермолова… Тот и другой, именем Отечества, просили Милорадовича спешить с резервами к Вязьме и соединиться с армией прежде решительного сражения, ожидаемого со дня на день. "Глазная боль моя вдруг исчезла, я сорвал повязку с глаз, велел отворить ставни у окон, начал диктовать распоряжения, посадил резервы на подводы и в 6 дней явился с ними в Гжатск!" — говорил Милорадович флигель-адъютанту Данилевскому».

Может, это тоже легенда, хотя глаза у него начали болеть еще среди сверкающих альпийских снегов. Сухим и жарким летом 1812 года над дорогами стояли облака пыли, и генералу ежедневно приходилось скакать через серые тучи. А сколько всякой заразы могло обнаружиться в большом скоплении людей, сдвинутых войной с насиженных мест, во что превращались реки и колодцы! В общем, то, о чем Михаил Андреевич рассказал, вполне могло быть.

Тем временем государь наконец-то решил назначить главнокомандующего.

«Русские очень уважали своего полководца Барклая-де-Толли, но после неудач в начале похода он должен был уступить начальство известному генералу князю Кутузову… Мне довелось видеть князя накануне его отъезда. Это был старец весьма любезный в обращении; в его лице было много жизни, хотя он лишился одного глаза и получил много ран в продолжение пятидесяти лет военной службы. Глядя на него, я боялась, что он не в силе будет бороться с людьми суровыми и молодыми, устремившимися на Россию со всех концов Европы. Но русские, изнеженные царедворцы в Петербурге, в войсках становятся татарами, и мы видели на Суворове, что ни возраст, ни почести не могут ослабить их телесную и нравственную энергию. Растроганная, покинула я знаменитого полководца».

М-me де Сталь изложила официальную версию — с реальной подоплекой событий мы знакомимся постепенно.

«На первой станции, в Ижоре, князь Кутузов встретил курьера из армии. Имея разрешение распечатывать привозимые оттуда бумаги, он узнал здесь о падении Смоленска и сказал: "Ключ к Москве взят!"»

Военный министр докладывал главнокомандующему: «Почтеннейше доношу, что, находя позицию у Вязьмы очень невыгодной, решился я взять сего дня позицию у Царево-Займище на открытом месте, в коем хотя фланги ничем не прикрыты, но могут быть обеспечены легкими нашими войсками.