Глава четвертая.

В АВСТРИЙСКИХ ВЛАДЕНИЯХ

«Император Павел, несмотря на всю свою строгость и вспыльчивость, любил солдата — и тот чувствовал это и платил Царю тем же. Безмолвные шеренги плачущих гренадер, молча колеблющиеся линии штыков в роковое утро 11 марта 1801 года являются одной из самых сильных по своему трагизму картин в истории русской армии».

Так было… Но в официальной истории, а от нее — и в исторической памяти, остались совершенно иные картины. Не удивительно: за пределы императорского дворца выходит только нужная, скажем так, информация: «Вступление на трон Александра было приветствовано единодушными и искренними восторженными возгласами. Никогда еще большие чаяния не возлагались у нас на наследника власти. Спешили забыть безумное царствование».

Очень похоже на описание переворота 1762 года, собственноручно сделанное Екатериной II. Хотя, действительно, спешили — но не так уж и многие. Князь Чарторижский, один из ближайших сподвижников нового императора, осторожно признавал: «Заговор, правда, был выражением почти единодушных желаний высших классов и большей части офицеров, но не так дело обстояло с солдатами. Строгости, безрассудные неистовства императора Павла обрушивались обыкновенно на чиновников, на генералов и старших офицеров. Чем человек был выше рангом, тем сильнее он подвергался всему этому. Но только в очень редких случаях прихотливая строгость Павла касалась солдат. Кроме того, солдатам постоянно раздавали после парада и учения хлеб, мясо, водку и деньги. Ужас, испытываемый офицерами, и наказания, которым те ежедневно подвергались, не заключали в себе ничего неприятного для простого солдата. Наоборот, солдаты видели в этом даже некоторого рода удовольствие за битье палками и дурное обращение, которое они постоянно терпели от офицеров… Солдатам нравилось, их забавляло то, что их император подвергал наказаниям и строгостям офицеров, в то же время при всяком случае обильно награждая войска за работы, бессонные ночи и всякие стеснения, которым они подвергались.

Одним словом, солдат, а в особенности гвардеец, при Павле чувствовал себя хорошо, был доволен, привязан к императору».

К сожалению, Павловские реформы, не только торопливо проводимые, но и саботировавшиеся ближайшим окружением императора, в их осуществлении не заинтересованном, не привели к желаемой цели — наведению порядка в империи.

«Менее всего порядка было в военном ведомстве, где после Павловского режима наступила полная путаница, и, несмотря на благие намерения военного министра, генерала Вязьмитинова, ему не удавалось восстановить расшатанного. Дух войск был прекрасный, дисциплина была строгая, но генералы были, в большинстве, бездарные и бестолковые. Весной 1803 года государь приказал вернуться из Грузина Аракчееву и снова вступить инспектором всей артиллерии… Государю нужен был человек, преданный ему и близкий, чтобы серьезно заняться приведением армии в подобающий вид. Он и вызвал Аракчеева единственно для этой цели, в чем оказался вполне прав, так как за это время Аракчеев всецело предался своей специальности — артиллерии, которую вскоре и привел в блестящее состояние».

Звучит не очень логично, а утверждение о бездарности павловских генералов вообще спорно, о чем мы уже говорили. Да и недаром же именно Аракчеева, фаворита убиенного императора, приблизил к себе Александр I для исправления положения дел — в отношении службы он четко следовал по отцовскому пути.

«Гатчинские порядки причинили Александру непоправимое зло; они привили ему увлечение фронтом, "мелкостями" военной службы, солдатской выправкой, одним словом, экзерцирмейстерство, парадоманию. Усмотрев в порядках, заведенных отцом, существенную сторону военного дела, Александр… довел в свое царствование выправку до небывалого совершенства».