Все же в предшествующее царствование совершилась полная переформировка всего войска вообще, и первые плоды этой реформы должны были сказаться в настоящее царствование. Император Александр I пояснил, добавил и развил мысль августейшего своего родителя, и уже в первые годы его царствования всеобщий вид благоустройства, порядок, определенность показали все превосходство новых установлений.

Государь поспешил исправить и некоторые ошибки отца — например, «…через 17 дней после восшествия на престол Александр I вернул полкам прежние названия по наименованиям городов и земель империи».

Вообще, «…начало царствования императора Александра было ознаменовано самыми блестящими надеждами для благосостояния России».

«Апшеронский полк состоял в дивизии графа Ланжерона, который жил в Бресте, а все Волынские войска находились под главным начальством великого князя Константина Павловича, любившего Милорадовича как сослуживца в Италии, как любимца Суворова».

Да, цесаревич Милорадовича любил, но он, генерал-инспектор всей кавалерии, главный начальник кадетских корпусов, председательствующий «воинской комиссии», на Волыни не начальствовал… А вот с Ланжероном судьба сведет Михаила Андреевича надолго, и этот внимательный и желчный наблюдатель немало о нем нам поведает.

Особо следует сказать еще об одном человеке, с которым пересеклись тогда пути нашего героя. Летом 1803 года в полк прибыли шестеро прапорщиков, окончивших курс в 1-м кадетском корпусе, — среди них был Федор Глинка.

«В Киеве услышали мы в первый раз о будущем нашем шефе — Милорадовиче. Там знали этого молодого генерала, одного из русских героев в Италии — обвешенного крестами (тогда это было редко), пылкого на войне, любезного, даже пленительного, в обхождении с прекрасным полом. Но еще более подробностей узнали мы о нем, проезжая Волынь. Там гремели обе его славы — военная и разгульная. Нам рассказывали, что, несмотря ни на какие дороги, рано весною и в позднюю осень, он любил скакать по-курьерски. Особенно удивлялись тому, что он никогда не дозволял тормозить своего экипажа, и с каждой горы, как бы крута она ни была, мчался во весь конский скок, приводя в трепет самых бестрепетных фурманов (извозчиков) — по большей части евреев…

Нам рассказывали также, что он любил музыку, охотно слушал русские песни и давал великолепные балы, на которых до упаду танцевал с живыми, прекрасными польками.

…Наконец мы приехали в Ровно, старинный польский городок. Вдруг пронесся плавным галопом через всю площадь статный ездок в генеральском мундире на гнедой английской лошади. Чепрак, залитый золотом, и множество крестов на груди сверкали на солнце. Высокий султан волновался над шляпою. Это был Мршорадович. За ним неслась его свита из адъютантов и ординарцев, пользовавшихся прекрасными лошадьми из его конюшни… Все эти особы ехали к шефу полка обедать. За обедом — так нам рассказывали — играли 24 музыканта из крепостных людей генерала. После обеда ездили опять верхами или катались с песенниками на лодках по озеру, окружавшему с одной стороны город. Вечером отправлялись на гербату (на чай) в замок к князю Юзефу Любомирскому. При чае всегда было чтение; читали по очереди вслух журналы, чаще какое-нибудь новое произведение французской литературы. Тогда еще не убивали время за картами. Игрывали на бильярде и в шахматы. Милорадович считался опасным бойцом с кием в руках и на шахматной доске. Везде он рисковал, везде делал смелые выходки, изумляя противников отвагою, а часто и успехом.

Вдруг раздавался в зале резкий звук смычка — и через минуту все общество кружилось в звонком вихре вальса или рисовалось в мазурке.