– По вам видно, – Рита потерла кончик носа. – Вы бы с ним поосторожнее, у него с женщинами сложно.

– Я знаю, он три раза меня убить пытался, – Ника, склонив голову к плечу, смотрела Рите за спину – на кота, растянувшегося на прилавке. Виктор поймал себя на неуместном, детском желании спрятать книги за спину.

– Нам пора, – мрачно сказал он, доставая кошелек. – Книги я заберу. Хочешь с нами в театр, солнце мое? Юбочка у тебя подходящая.

– Хочу больше никогда с тобой не встречаться. Сделай милость, Вик, окажи мне такую услугу.

Рита быстро забрала у него купюру, мазнув по ладони горячими пальцами. Билет, лежавший под купюрой, она тоже взяла.

– Кто играет в постановке, Рит? – спросил он, уже стоя в дверях у стеллажа с надписью «триллер».

– Увидишь. Приятного вечера, любовь моя, – донесся полный яда ответ.

…

Виконта играл черноволосый долговязый парень. Виктор наблюдал за спектаклем не отрываясь, едва заметно шевеля губами – он считал секунды в паузах, проговаривал каждую реплику, и все больше ненавидел актеров и нового режиссера. Весь спектакль был пыткой, сотней салфеток в красной помаде и десятком носков ботинок на фотографии. Он был хуже неправильных сигарет, пропущенного в среду борделя и всех мятых рубашек на свете.

Это были не те «Дожди». Офелия была ярко рыжей девушкой с полным плохо прикрытого ехидства взглядом. Она не подходила этой роли и, казалось, сама это хорошо знала. В ее движениях, выражении, в интонациях и жестах не было и следа положенной Офелии виктимности.

Эту роль Мари специально писала для девушек, которых приносила в жертву своим амбициям. Офелия должна была угождать вкусу режиссера и подчеркивать все слабости своей натуры. Только идиот мог взять на эту роль девушку с рыжими волосами.

Но ее взяли – и она выстукивала каблуками не те ритмы, протягивала руки к Виконту, которому, казалось, хотелось от нее отшатнуться и, черт ее возьми, улыбалась. Офелия Мари улыбнулась несколько раз за пьесу – слабо и вымученно, улыбкой жертвы. Эта копировала усмешку Мари.

Больше всего Виктору хотелось выйти на сцену и придушить ее, заперев пальцами в горле все слова роли, которую она смела читать.

На Виконта тоже было невыносимо смотреть. Вместо надменного социопата на сцене кривлялся какой то экзальтированный дурачок. Даже его платок был повязан неправильно и казался не кровью, стекающей с перерезанного горла, а пионерским галстуком. Он не любил Офелию, не верил ни одному своему слову, а еще он чуть не упал со сцены, когда свешивался с края и читал монолог о божественной вседозволенности.

Виктор не понимал, чему так торжествующе улыбалась Мари на памятнике – над ее творением цинично надругались и каждый день насиловали его на сцене перед полными залами зрителей. Эти «Дожди» были неспособны кого то очаровать или разрушить чью то судьбу. Этими дождями небо оплакивало не людские грехи, а здравый смысл и чувство стиля.

А Мартин смотрел на сцену и не ощущал ничего. Без Мари пьеса не жила.

Зато сама Мари за его спиной путала свои слова с мыслями Виктора, и их возмущение звенело в унисон. Она критиковала все – от актеров и декораций до булавки на платке Виконта. К счастью, уже через полчаса ей надоело, и она уселась в кресло и лишь иногда жалобно всхлипывала, когда со сцены доносилась особенно фальшивая реплика.

Мартин прислушивался к показным стенаниям Мари, к возмущенному отвращению Виктора, изредка ему удавалось бросить взгляд на Нику, сидящую с прямой спиной и непроницаемым лицом, и что то царапало горло и щипало глаза. Он не мог понять в чем дело, а потом, неожиданно для самого себя рассмеялся – настолько нелепым было происходящее.