– Не заберет. Он больше не сможет… – он осекся, подавившись словами «меня запереть», – помешать.

– Я боюсь, что он заберет… что окажется, что все это время… тебя не было, – неожиданно ясно сказала Ника.

Мартин прекрасно врал. Хорошо держал себя в руках. У него были долгие годы, чтобы научиться притворству, чтобы любая ложь выскальзывала легко и непринужденно. Но за годы взаперти он отвык от тела и его рефлексов, и прежде чем он начал плести приготовленный теплый обман, его пальцы едва заметно дрогнули. Он гладил ее по волосам и надеялся, что она не почувствовала. Но он уже понял, что Ника научилась чувствовать любое настроение, любое колебание, читать по кажущимся бесстрастным лицу – делать все, что необходимо, когда живешь с непредсказуемым безумцем.

– Он пытался меня запирать, – осторожно начал он, ненавидя себя за то, что дополняет ложь Виктора. – Я могу вести себя странно. Но я никогда…

– Что будет, когда я выстрелю? – перебила Ника, не поднимая лица. Мартин чувствовал, как мерно стучит ее сердце – словно ее вовсе не тревожит, что будет. Он не надеялся, что это действительно так.

– Он умрет, – ему пришлось сильнее сжать объятия, и жест немедленно отозвался тошнотой. К нему жалась в поисках тепла несчастная, запуганная девочка, а он обнимал ее крепче только чтобы у него больше не дрожали руки, когда он снова будет ей врать.

– А ты?

– Ты в меня выстрелишь, – с трудом сказал он. – Я не… могу жить без тела, ты же понимаешь.

Он не соврал ни разу, приладив слова друг к другу, чтобы они звенели и оглушали. Он чувствовал себя так, будто действительно ее бьет. Но Мартин понимал, что этот разговор должен был произойти. И что и ему придется встретиться с беспощадной необходимостью грядущего убийства.

– Знаю, – ответ кольнул шею, будто острыми концами буквы «з». – Тебе так будет… не будет больше больно. Я хорошее дело сделаю, да? – в ее голосе послышались странные, детские нотки.

Мартин зажмурился. Он почти забыл, кто с ним последний раз так говорил – Вик там, за темнотой прошедших лет.

Он чувствовал, как она начинает дрожать, и понимал, что больше не может сказать ни слова. Нужно было короткое «да» правды, словно капля краски в центре влажного листа. А потом тянуть градиент к краям, делая ее прозрачной, размывая туманными пятнами. От «да, это будет хороший поступок» правды до «нет, мне больше не будет больно» самой омерзительно жестокой лжи.

Если они продолжат лгать – кто то из них непременно сорвется.

Сейчас в его поцелуе было нечто большее, чем почти неосознанный порыв, пустая попытка заменить прикосновением тепло, которого он не мог дать.

Тогда не мог. А теперь?

Цепь предостерегающе звякнула в ответ на движение, и ему пришлось подвинуться к косяку. Мари молчала, Виктор спал, коридор был темным и полным густой тишины. Прервать этот поцелуй, разорвать теплые протянувшиеся ниточки было некому. И на этот раз он позволил себе отдаться моменту целиком – он нуждался в любви. Мучительно жаждал любить и быть любимым в ответ, потому что ради этого его когда то придумал Вик, как персонажа сказки, которую потом его же просил рассказать.

– Все будет хорошо, – наконец нашел он самые светлые и безболезненные слова правды, едва она отстранилась. – Обещаю, у тебя все будет хорошо.

– Сейчас или потом? – улыбнулась она, поднимая глаза, больше не казавшиеся Мартину пустыми.