Лучше всех чувствовала себя Татьяна Павловна. За несколько дней на дачном приволье она будто сбросила с плеч десяток беспокойных, никому не нужных лет. Превратилась в круглолицую, пышнотелую, озорную хохотушку в пестром сарафане. В этот вечер у нее получился двойной праздник: в новоприбывшем постояльце она обнаружила поразительное сходство со своим мужем Остапушкой, невинно отбывающим многолетнюю каторгу. Когда увидела Сидоркина, так и ахнула:

— Господи ты Боже, да разве бывают такие чудеса!

За столом, не сводя с него пылающего взгляда, то и дело восклицала:

— Надо же — одно лицо! Буквально одно лицо. И улыбка, как у Остапушки: так же губки кверху и в глазенках будто солнышко.

Или другое:

— А голос-то, голос, ну один к одному. Бывало, шуганет понарошку, для острастки: «Ты где это, курва, мать твою, пропадала!» Сердчишко так и екнет… Антонушка, дружочек, у тебя не было ли сродственничков на Украйне?

Потчевала Сидоркина неустанно и уже не раз, не два опускала невзначай пухлую руку ему на плечико. Сабуров не узнавал свою прилежную, добросовестную помощницу, но майор отнесся к ухаживаниям любезной дамы как к само собой разумеющемуся. Случайные ласки принимал благосклонно, тарелку опустошал исправно и водку опрокидывал стопку за стопкой, словно путник, истомленный жаждой. По поводу неожиданного приятного сходства разъяснил так:

— Родичей на Украине нет, и в тюрьме пока не побывал, но путают с кем-нибудь частенько. Один раз спутали с актером Козаковым. Вроде с ним и по возрасту не подходим. Подошел ферт в магазине и говорит: «Миша, вы разве уже вернулись?» Я говорю: «Откуда?» «Как откуда? Из Израиля. У вас же там свой театр. Хорошо, что я вас встретил. Давно хотел спросить, правда ли там климат сыроват для россиянина?» Я говорю: «Да нет, климат нормальный, субтропики, а за кого вы меня принимаете?» Он так похлопал по плечу: «За кого же, как не за того, кто вы есть. Вы, Михаил, при вашей характерной цыганской внешности от народной любви никуда не спрячетесь…» А еще в другой раз приняли за Жириновского. Не шучу. Что было, то было. Из песни слова не выкинешь.

— Чем же объясняете? — заинтересовался Сабуров, тоже захмелевший от парного мяса и питья.

— Думаю, — глубокомысленно ответил Сидоркин, — есть во мне что-то такое общее для всех хороших людей. Какие-то усредненные привлекательные черты.

Татьяна Павловна к этому часу (Аня уже спала) перебралась почти к нему на колени. Прошептала завораживающе в ухо:

— Признайся, Остапушка, ты ведь меня тоже признал?

— На ощупь — да, — честно сказал Сидоркин. — А так — нет.

Около полуночи они с Сабуровым вышли на крылечко покурить. Луна сияла в половину небосклона, сад был полон ею. По черной траве струились, как змеи, голубоватые нити. Воздух был упругий и влажный, как перекачанная шина.

— И что теперь скажете? — спросил Иван Савельевич, щурясь от призрачного света, как от лампы.

Сидоркин понял его без уточнений.

— Конечно, Берестова — соблазнительная женщина, с хорошими манерами и все такое. Но это не объясняет, почему он устроил охоту именно на нее. Скорее всего знал ее прежде. Я в этом даже уверен. Вы легко это выясните, доктор. Вот, возьмите, это его фотография. Может, не очень достоверная, но все же.

Сабуров принял фотографию, отнес на вытянутой руке так, чтобы падал свет из окна.

— Не очень симпатичный юноша.

— Да уж… Кстати, вскрывает своим жертвам вены и пьет кровь. Это не мое больное воображение — установленный следствием факт.

— Просьба, Антон. Ни в коем случае вы не должны Аню пугать.