— Так когда же ты приедешь?

— Поэтому-то я тебе и звоню. Дело в том, что у меня больше нет машины, и мне нужно, чтобы…

— О нет, Господи! Неужели еще одна авария? Дорогая, с тобой все…

— Да нет же, мама, успокойся. Все в порядке. Я проиграла ее в бильярд.

— Бильярд? Дороти, тебе должно быть стыдно! Ты опять пыталась обыграть кого-то, а он оказался сильнее, верно? Говорила я твоему дедушке, что эта игра в один прекрасный день до добра не доведет. Говорила ведь, что однажды тебе повстречается человек, который будет играть лучше тебя. А такой человек всегда находится. Почему же он не научил тебя просто разгадывать шарады?

— Потому что ты научила меня разгадывать шарады, когда мне было всего пять лет.

— Правда?

— Мама, мне надо как-то добраться в город из аэропорта. Ты не могла бы меня встретить?

— Ну конечно, дорогая. Когда ты прилетаешь? Подожди-ка, я только возьму карандаш и бумагу.

Каждый четверг в июне и в июле в парке устраивался пикник для жителей города и сезонных рабочих. Играла музыка и работали аттракционы. В последний четверг накануне отъезда Дори вместе с Гилом и детьми отправилась на пикник, чтобы попрощаться с теми знакомыми, кого встретит.

Она не хотела уезжать, не сказав ни слова. Не хотела исчезнуть так же незаметно, как и появилась в городе. Люди приняли ее в свой круг. О ней сплетничали и беспокоились, как о любом постоянном жителе городка. Хотя иногда это могло раздражать, такое подобие города виноградной лозе, где каждая ягодка заботится о других и старается оберегать и поддерживать других — это был просто способ их существования. И Дори очень скоро оценила все преимущества такой жизни. Она чувствовала, — что ее защищают, она была в безопасности, пока не исцелились ее раны и она вновь не стала сильной и крепкой. Поэтому-то она и не хотела уезжать, не поблагодарив своих новых добрых знакомых.

В пятницу утром она проснулась на рассвете и тихонько отругала мать-природу, что та решила сделать этот день прекраснейшим летним днем, какой бывает только в Канзасе. Она снова закрыла глаза и стала представлять себе ужасный холодный и дождливый денек где-нибудь в конце февраля или в марте. Дори почувствовала, как Гил покрепче сжимает ее в своих объятиях, и улыбнулась. Мерзкая погода ничего бы не изменила. Она все равно будет представлять себе его в солнечный день, стоящим посреди поля колосящейся золотой пшеницы, доходящей ему до колен. По полю будет всегда пробегать легкий ветерок и ворошить его мягкие темные волосы.

— Уже пора? — прошептал Гил ей на ухо. Они лежали, словно две серебряные ложечки в футляре для столового серебра.

— Еще нет. — Она возвращалась в его тепло и силу. — Я подумала, что мне было бы лучше взять такси до аэропорта.

— Я хочу сам отвезти тебя.

— Но я могу разреветься.

— Я тоже.

Она представила себе, как они стоят в аэропорту, рыдают и заливают все вокруг слезами, и почему-то эта сцена показалась ей чрезвычайно забавной. Дори рассмеялась. Ему, должно быть, представилось нечто подобное, потому что он тоже хохотнул. Она повернулась к нему лицом и стала целовать его улыбающиеся губы.

— Кто же будет ласкать меня и заставлять смеяться в Чикаго?

— Кто же будет спорить со мной и заставлять делать то, что я не хочу делать?

— Флетчер? Бакстер? Мэтью?

— Да, конечно, но они не умеют делать этого так чертовски утонченно, как ты.

— Гил, я не хочу уезжать, — сказала она, зарываясь лицом ему в плечо. Единственным утешением было то, что она выбрала самый ранний рейс, поэтому не придется прощаться с Мэтью и детьми.